Успеть. Поэма о живых душах

В цокольном этаже, в технических помещениях, Буренцовым овладела тревога и печаль:
— Все равно не хватит! Если подумать, то крыть нечем. В деревне не надо строить метро. Охрана, двери, семь футов под килем, а толку? Рыболовецкие сейнеры ржавеют на рейде, — вдруг поделился он информацией с таким видом, будто сообщал важный секрет. — И какой Штирлиц это сделал? Никто не знает. Это общая закономерность, никто ничего не знает. Желтая раса завоюет мир. Но восемь миллиардов кубометров древесины, кто-то может это представить? Лишь только подснежник распустится в срок. Белорусы все делают правильно. На Баррикадной в Москве у меня офис, не знали? И не надо. Как говорится, крутят об ось медведи. Вы ведь не курите, Василий Русланович?
И тут произошел окончательный сбой. Буренцов посмотрел на Галатина ясным сумасшедшим взором, взял его руками за плечи и спросил с надрывом:
— Теперь вы поняли?
— Да, — наугад ответил Галатин.
— А чего же молчали? Чего ты молчал, если друг? Кто мне еще скажет? Василий, мы же сто лет друг друга знаем! Почему?
— Я не знаю…
— А кто знает? Кто? Ладно! — угрожающе вскрикнул Буренцов. — Раз так — посмотрим!
И он бросился к лифту. Галатин не успел войти за ним, дверки закрылись.
Как бы чего не было, подумал Галатин и пошел наверх по лестницам. Шел торопливо, возникло предчувствие чего-то нехорошего. Звуки разбивающего стекла это подтвердили. Галатин вбежал в комнату-казино, увидел: Буренцов хватает шахматные фигуры и громит изображения знаменитых игорных домов. Бунт, подумал Галатин. Сам, дескать, построил, сам и разрушу. Бешенство разочарования. Но, между прочим, хоть и бешенство, а громит Буренцов то, что подешевле — эти картинки стоят, по сравнению со всем прочим, копейки — стекло, бумажный постер и рамка, вот и весь убыток. И попадает, надо заметить, Буренцов, довольно точно, чтобы не попортить стены, которые дороже развешанных на них картинок.
И все-таки это напоминало белую горячку, пьяный психоз, Галатин с такими вещами сталкивался. Однажды позвонила плачущая жена Вени Душева, Оля, и попросила срочно прийти, потому что Веня пьет восьмой день без перерыва и совсем сошел с ума. Галатин примчался. Веня выглядел не пьяным, а злобно-решительным, он стоял у открытого окна с пушистым серым котом, крепко прижимая его к себе одной рукой, а второй хватал из застекленного шкафчика, что был в простенке между окнами, то хрустальную вазу, то тарелку из сервиза, и вскрикивал: «Что тебе дороже, тварь, мой котик или посуда?»
«Прекрати!» — кричала Оля.
«Котик или эта дрянь?»
«Котик!»
«Отлично!»
Тарелка или ваза тут же выбрасывались в окно, хватался следующий предмет, вопрос повторялся.
«Веня, послушай…» — начал было Галатин, но тут Душев метнулся к торшеру, схватил его, вернулся к окну, завопил:
«Торшер или котик?»
«Вень, там люди ходят, — сказал Галатин. — Убьешь кого-нибудь».
Веня будто ждал этих слов.
«Вот, — поучительно сказал он жене. — Вот что значит умный человек. Сразу понял. Не в котике дело и не в твоей долбанной посуде, бабушкино наследство, видите ли, а в людях!»
После этого он осторожно опустил кота на пол, пошел к дивану, сел на него и жалобно сказал Галатину:
«Худо мне, Вась. Надо остановиться, а не могу».
«Давно пора бригаду вызвать!» — закричала Оля.
«Уйди!» — приказал ей Веня.
Галатин взглядом показал Оле: в самом деле, лучше уйти.
Оля ушла, Веня встал, закрыл за нею дверь, повернулся к Галатину:
«Ты прав, пора. Давай бригаду».
Имелась в виду бригада по выводу из запоя, обычно врач и медсестра, таких бригад в девяностые, а это было именно тогда, появилось много, работали частным порядком, но работали честно и действенно.
Галатину было, он помнит, страшновато, но и немного смешно смотреть на Веню. Сейчас было то же самое: и страшновато, и смешно. Он решил позвонить Полине, вышел в коридор и, слушая, как бушует Буренцов, сказал ей:
— Полина, привет, это Василий Русланович. Мама дома? Тут с папой твоим что-то нехорошо.
— Вы там? В мавзолее?
 
— Хорошее название. Да, здесь. Он мне показывал, а потом… Выпил много.
— Сейчас приду.
Меж тем звуки погрома прекратились. Послышались какие-то другие — из игровой комнаты. Галатин пошел туда и обнаружил Буренцова за автосимулятором. Он на своей машине гнался по какой-то трассе, ударялся об автомобили соперников, врезался в деревья, дома, ограждения, вскрикивал, ругался, выезжал опять на трассу, мчался, догонял и обгонял соперников, на экране появлялись надписи «6th place», «5th place», «4th place», Буренцов торжествовал, двигатель его машины ревел, к тому же все это сопровождалось оглушительной музыкой.
Галатин не услышал, а почувствовал, что сзади кто-то появился. Он обернулся: Полина. Светловолосая и светлоокая красавица, всегда тихая, спокойная и немного печальная. Глядя на нее, Галатин иногда думал: неужели кто-то мужского пола посмеет когда-нибудь прикоснуться к такому существу, обнять его и поцеловать, не говоря уже о прочем? Ему это казалось абсолютно не представимым. Он был немного влюблен в Полину, но влюблен отстраненно и ласково, грея себя в душе грустной и успокоительной улыбкой невозможности.
Полина была без маски. Она что-то сказала, Галатин придвинулся, подставил ухо.
— Поможете мне?
— Конечно, а что сделать?
— Поднять и увести. А то он сейчас прямо тут растечется.
Полина подошла к стене и выдернула какой-то кабель. Экран погас, звуки оборвались, стало тихо до звона в ушах. Полина дотронулась до плеча отца, он схватил ее руку, поцеловал, припал лицом, заплакал.
— Пойдем, — сказала Полина.
— Поля… Умираю…
— И умрешь, если пить будешь. Давай поспим.
— Давай. Стоп. Я глупость сказал. Я тут. Спасибо.
Буренцов повернулся в кресле боком, подтянул ноги, прислонился к спинке головой и закрыл глаза.
— Нет, пап. Пойдем домой, там нормально ляжешь. Я прошу.
Полина посмотрела на Галатина. Тот подошел, вдвоем они подняли Буренцова и повели его. Он шатался, но шел сам, надо было только придерживать и направлять. Буренцов сопел, хлюпал, что-то мычал, пытался что-то сказать. Спустили его в лифте, вывели из дома, очень осторожно, по шажку, свели с лестницы. Внизу Буренцов вдруг раскинул руки и запел во весь голос:
 
 
Почему в семнадцать лет
 
Мне сегодня не до сна,
 
Почему в семнадцать лет
 
На-на на-на на-на-на!
 
Плачет, гитара, ну что же пусть,
 
Если напала на парня грусть,
 
Но виновата она одна,
 
Только она одна!
 
 
— Пап, не надо! — уговаривала Полина, глядя на окна соседних домов. — Пойдем!
— Уже иду! — заверил Буренцов.
И впрямь пошел, причем довольно быстро и ровно, но опять с песней:
 
 
Марш-марш правой!
 
Марш-марш правой!
 
Я не видел толпу страшней,
 
Чем толпа цвета хаки!
 
 
Дома Полина увела отца, а Галатин остался в гостиной. Здесь было проще и уютней, чем во дворце, хотя тоже с демонстрацией богатства: паркет, дубовые панели, кожаные кресла, но позолота только на люстрах. Горел камин, возле которого небольшой поленницей грудились дрова. Все члены семьи любили живой огонь и часто, насколько знает Галатин, собирались возле него. Ирину, жену Буренцова, Галатин видел всего несколько раз, она, в отличие от мужа, не интересовалась музыкальными упражнениями дочери, если заглядывала, то равнодушно здоровалась с Галатиным и тут же уходила, высокая, стройная, с осанкой двадцатилетней модели, а Полина смотрела на нее, уходящую, не поднимая от гитары головы, держа руки на грифе и струнах и готовая тут же продолжить, как только мать скроется. Галатину казалось, что между дочерью и матерью нет особой теплоты, хотя никаких оснований у него для этого не было, только смутные предположения.