Последняя милость

Гамаш вышел из комнаты, надел пальто и направился к своей машине, ни разу не оглянувшись назад.
— Боюсь, старший инспектор, что Кей Томпсон сейчас здесь нет. Она осталась ночевать у своей подруги. Эмили Лонгпре.
Директриса уильямсбургского дома престарелых излучала доброжелательность и явно хорошо знала свое дело. Сам дом престарелых располагался в бывшем особняке. Его большие, просторные комнаты выглядели бы довольно изысканно, если бы не едва ощутимый дух уныния и явственно ощутимый запах талька. Этим особняк напоминал своих обитателей.
У Армана Гамаша хватило чувства юмора, чтобы отнестись к сложившейся ситуации с иронией. Мадам Лонгпре жила в Трех Соснах, и вполне возможно, что она была одной из тех безликих фигур, за которыми он наблюдал в окно. Но он был настолько зол из-за появления агента Николь, что сам повел себя как вздорный ребенок, выскочил как ошпаренный, запрыгнул в машину и помчался прочь. Что ж, поделом. Теперь он находится здесь, за десятки километров от нужной свидетельницы, которая была от него в считаных метрах. Широко улыбнувшись, он покинул дом престарелых, оставив за спиной недоумевающую директрису, которая никак не могла понять, что так развеселило старшего инспектора.
Прежде чем возвращаться в Три Сосны, Гамаш решил заехать в Легион-холл. Припарковавшись, он вышел из машины и направился к зданию. Оно было не заперто. Как, впрочем, большинство домов в здешних местах. Гамаш начал неторопливо обходить зал. В большом пустом помещении звук его шагов отдавался гулким эхом. В одной стене был широкий проем, ведущий на кухню, как это обычно бывает в кафетериях. Старший инспектор представил себе суматоху, которая царила здесь утром второго дня Рождества, во время благотворительного завтрака. Радостные возгласы, поздравления, просьбы налить еще кофе или чаю. Беатрис Мейер, с ее ужасным травяным отваром, который она настойчиво предлагала всем присутствующим.
Кстати, почему ее все-таки называли Матушкой? Клара почему-то решила, что он обязательно догадается об этом. Беатрис Мейер? Матушка Би? Пока ему ничего не приходило в голову, но Гамаш знал, что в конце концов разгадает эту загадку. Он любил подобные шарады.
Старший инспектор снова вернулся в мир, созданный его воображением, и присоединился к людям, сидящим за праздничным завтраком. В зале царила теплая, жизнерадостная атмосфера, которую не могли испортить даже неимоверно аляповатые и безвкусные рождественские украшения. Последние даже не пришлось представлять. Они все еще были на месте. Звезды и снежинки, сделанные из пластмассы и крепированной бумаги. Искусственная елка, на которой отсутствовала как минимум половина проволочных веток. Бумажные колокольчики и раскрашенные карандашами зеленые и голубые снеговики. У воспитанников детского сада, продуктами творчества которых они являлись, явно было значительно больше энтузиазма, чем таланта. В углу стояло пианино. В то утро на нем наверняка играли рождественские гимны. Восхитительный аромат оладий и кленового сиропа, сделанного из сока деревьев, растущих вокруг города, смешивался с не менее восхитительным запахом копченого канадского бекона.
А Сиси и ее семья? Где они сидели? Присоединился ли кто-нибудь к ним во время этого последнего для Сиси завтрака? И знал ли кто-нибудь из присутствующих о том, что этот завтрак был для нее последним?
Один из них точно знал. Этот некто сидел в этой самой комнате, ел, пил, смеялся, распевал рождественские гимны и планировал убийство.
Гамаш вышел из Легион-холла, немного постоял в нерешительности, потом взглянул на часы и направился к озеру Брюме. Ему всегда нравился Уильямсбург. Он сильно отличался от городка Сан-Реми, который был значительно более французским. В отличие от него, Уильямсбург традиционно придерживался английского стиля, хотя со временем все равно происходило неизбежное слияние двух языков и двух культур. Гамаш проходил мимо прелестных, укрытых пушистым белоснежным покрывалом домиков и магазинчиков. Во всем ощущался такой покой, какой бывает только зимой, когда кажется, что земля решила отдохнуть и затаилась. Практически ничто не нарушало тишины. Даже машины двигались почти бесшумно по толстому слою снега. Шаги людей по заснеженным тротуарам вообще не были слышны. Покой и безмолвие. Картина была совершенно идиллической.
 
Путь от Легион-холла до озера занял четыре с половиной минуты. Гамаш шел не спеша, но у него были длинные ноги и широкий шаг, поэтому он понимал, что у большинства людей эта дорога заняла бы несколько больше времени. Однако пять минут вполне можно было рассматривать в качестве среднего показателя.
Гамаш стоял на обочине и смотрел вниз, на озеро, полностью погребенное под слоем свежевыпавшего снега. Расчищенное место, где находилась площадка для керлинга, было почти незаметно, и единственным очевидным свидетельством того, что здесь что-то происходило, были пустые трибуны, одиноко возвышающиеся посреди белой глади и как будто ожидающие нетерпеливых зрителей. Которые никогда не придут.
Что ему теперь делать с Иветтой Николь? Тишина и спокойствие этого места располагали к размышлениям. А поразмышлять было над чем. И старший инспектор это понимал. Один раз он уже позволил себя одурачить. Но Арман Гамаш не относился к тому типу людей, которые дважды наступают на одни и те же грабли.
Иветта Николь приехала в Три Сосны с совершенно определенной целью. И он сомневался, что этой целью было именно убийство Сиси де Пуатье.
Инспектор Бювуар выехал из Трех Сосен и повернул к Сан-Реми. После нескольких минут езды по заснеженным проселочным дорогам, вдоль которых стеной возвышались деревья, он свернул на подъездную дорогу, ведущую к одиноко стоящему деревянному дому. Для подстраховки его сопровождал агент. Выбравшись из машины, Бювуар подошел к входной двери и постучал. Усилием воли он попытался расслабить напряженные мышцы, стараясь произвести впечатление спокойного и даже несколько рассеянного человека. На самом деле инспектор отнюдь не был ни спокойным, ни рассеянным. В любую секунду он был готов сорваться с места и броситься в погоню. Бювуар даже надеялся на то, что такая погоня понадобится. Спокойные и задушевные беседы старшего инспектора Гамаша были не по его части. Он был гончей.
—  Oui? — На пороге стоял мужчина средних лет и довольно неряшливого вида.
— Месье Петров? Саул Петров?
—  Oui, c’est moi  [47].
— Я приехал по поводу убийства Сиси де Пуатье. Насколько я понимаю, вы ее знали?
— Я ждал вас. Странно, что вы не приехали раньше. У меня есть несколько фотографий, которые могут вас заинтересовать.
Гамаш сбросил свое объемистое пальто, одернул закатавшийся пиджак и сбившийся комом свитер. Как и все остальные квебекцы зимой, старший инспектор напоминал капустный кочан. Немного задержавшись у вешалки, он собрался с мыслями, после чего прошел в небольшую отдельную комнату, снял телефонную трубку и набрал номер.
— А, это вы, Арман. Получили мой подарок?
— Если вы об агенте Николь, суперинтендант Франкур, то да, получил. Merci, — жизнерадостно ответил Гамаш.
— Вы что-то хотели?
Голос Франкура был низким, ровным и вежливым. Ничто в нем не выдавало хитрого, коварного и жестокого человека, которому он принадлежал.
— Я хотел узнать, зачем вы ее прислали.
— Мне просто показалось, что ваши выводы относительно агента Николь были слишком поспешными, старший инспектор. Она год проработала у нас в отделе наркотиков и прекрасно себя зарекомендовала.
— Тогда почему вы решили отослать ее ко мне?
— Вы подвергаете сомнению целесообразность моего решения, старший инспектор?
— Нет, сэр. Вы же понимаете, что мне совершенно ясна подоплека всех ваших действий.
Гамаш сознательно наносил удар, и тот явно попал в цель. Повисла зловещая тишина, и казалось, что телефонная трубка сочится злобой суперинтенданта.