Последняя милость

— Месье?
Гамаш сделал заказ, и через считаные минуты перед ним уже оказалась тарелка с колбасой и французскими тостами. Кувшинчик с кленовым сиропом стоял у его локтя, а в центре стола, в окружении вазочек с домашними вареньями, исходила паром корзинка с горячими круассанами. Сидя у ярко пылающего камина, они с Эм с аппетитом ели, пили кофе и беседовали.
— Скажите, а что вы сами думаете о Сиси? — спросил Гамаш.
— На меня она произвела впечатление очень одинокого человека. Мне было жаль ее.
— Все описывают ее как эгоистичную, мелочную, зловредную и довольно глупую особу. Малоприятную во всех отношениях.
— Это правда. Сиси действительно была такой. Она была глубоко несчастным человеком и поэтому любила причинять страдания другим. С несчастными людьми часто так бывает, правда? Они не переносят вида чужого счастья.
— Тем не менее вы пригласили ее к себе домой.
Этот факт не давал ему покоя с тех самых пор, как Эм упомянула о нем во время прогулки. Но он хотел дождаться момента, когда сможет видеть выражение ее лица.
— Мне доводилось быть очень несчастной в своей жизни, старший инспектор, — спокойно сказала Эм. — А вам?
Это был не совсем тот ответ, которого ожидал Гамаш, тем не менее он кивнул.
— Я так и думала. Мне кажется, что люди, которые смогли пережить несчастье и остаться людьми, в ответе перед другими, которые нуждаются в помощи. Мы не можем позволить другим утонуть, если нам самим удалось выплыть.
Эм замолчала, и Гамаш некоторое время сидел, затаив дыхание.
— Я понимаю, мадам, и полностью с вами согласен, — наконец сказал он, не дождавшись продолжения. И мягко добавил: — Расскажите мне о вашем горе.
Некоторое время Эм молча смотрела ему в глаза. Потом она опустила руку в карман шерстяной кофты и достала оттуда упаковку бумажных носовых платков и еще кое-что. На стол между ними легла небольшая черно-белая фотография, очень старая и растрескавшаяся. Эм нежно провела по ней рукой..
— Это мой муж Гас и мой сын Дэвид.
На фотографии высокий мужчина обнимал за плечи долговязого длинноволосого юношу, почти мальчика. Ему явно не было и двадцати. На нем было пальто с широкими лацканами и широкий галстук. Машина, на фоне которой они стояли, тоже была широкой.
— Это произошло накануне Рождества семьдесят шестого года. Дэвид был скрипачом. Ну, честно говоря, он играл только одну вещь. Он услышал ее, будучи совсем крохой. Мы с Гасом как раз слушали ее, и Дэвид неожиданно бросил играть и подошел прямо к стойке, где стоял музыкальный центр. Потом он заставлял нас ставить эту запись снова и снова. И в конце концов попросил скрипку. Сначала мы подумали, что он шутит. Но он не шутил. Однажды я услышала, как в подвале он пытается на ней играть. Звуки были скрипучими и резкими, но мелодию он воспроизводил совершенно точно.
У Гамаша сжалось сердце.
— Дэвид сам научился играть эту вещь, — продолжала Эм. — Ему тогда было шесть лет. Мы пытались нанять ему учителя, но из этого ничего не вышло. Дэвид упорно отказывался играть что-либо другое. Он играл только одну-единственную вещь. Он был очень своевольным ребенком. Весь в отца. — Эм улыбнулась.
— А что именно он играл? — поинтересовался Гамаш.
— Скрипичный концерт Чайковского ре мажор.
Гамаш попытался вспомнить этот концерт, но не смог.
— Дэвид был совершенно нормальным подростком. Играл в хоккей, встречался с очень славной девочкой и собирался поступать в Монреальский университет на факультет лесоводства. Он был очень милым мальчиком, но в нем не было ничего исключительного, если не считать этого странного пристрастия к скрипичному концерту Чайковского.
Эмили закрыла глаза, и ее изящная кисть, покрытая голубыми прожилками вен, начала двигаться взад-вперед над столом, как будто водя невидимым смычком. Зал бистро заполнили призрачные звуки, которых Гамаш не мог слышать, но мог вообразить. И он знал, что Эм в этот момент слышит эту музыку так же ясно, как если бы она действительно звучала.
— Ваш сын был счастливым человеком, если ему дано было познать такое страстное увлечение.
 
— Вы совершенно правы, старший инспектор. Когда он играл, на его лице появлялась печать божественности. Господь благословил нашего мальчика, а вместе с ним и нас с Гасом. Тем не менее я не думаю, что это имело бы какое-то продолжение, но однажды случилось непредвиденное. Перед зимней сессией Дэвид пришел домой с афишей. Каждый год в музыкальном лицее проводился конкурс. Все музыканты должны были играть одну и ту же вещь, выбранную оргкомитетом. В том году, — она кивнула на фотографию, — этой вещью стал скрипичный концерт Чайковского ре мажор. Дэвид места себе не находил. Конкурс должен был состояться пятнадцатого декабря в Гаспе. Гас решил отвезти его туда. Они могли бы поехать поездом или полететь самолетом, но Гасу хотелось провести некоторое время наедине с сыном. Вы, наверное, понимаете, что я имею в виду, старший инспектор? Дэвиду было семнадцать, и он вел себя типично для мальчика его возраста. Не слишком откровенничал с родителями. Гас надеялся во время этой поездки сблизиться с ним, дать ему понять, что любит его и сделает все, чтобы сын был счастлив. Эту фотографию мы сделали перед их отъездом.
Рука Эм потянулась к фотографии, но замерла на полпути.
— На конкурсе Дэвид занял второе место. Он позвонил мне, чтобы сообщить об этом. Он был так счастлив! — Она до сих пор слышала его голос, прерывающийся и звенящий от радости. — Они хотели немного задержаться, чтобы послушать других конкурсантов, но по прогнозу обещали метель, и я настояла, чтобы они выехали немедленно. Об остальном вы можете догадаться. Стоял ясный морозный день, такой же как сегодня. Но он оказался слишком ясным, слишком морозным. Гололед. И солнце в лицо Гасу. Слишком много света.
  
Глава 24
 
— Так кто же настоящая мать Сиси? — спросил Бювуар. Утреннее совещание на бывшей железнодорожной станции длилось уже полчаса, и инспектор снова был похож на прежнего Жана Ги.
За одним очень существенным исключением.
Прежний Жан Ги презирал агента Иветту Николь, а сегодняшнему Жану Ги она была очень даже симпатична, хотя он сам не мог бы объяснить причину этой странной метаморфозы. Они вместе позавтракали в гостинице и под конец завтрака хохотали до слез, когда Иветта описывала, как пыталась разогреть грелку. В микроволновой печи.
— Рад, что вы находите это смешным, — возмущенно сказал Габри, поставив на стол две тарелки с яйцами по-бенедиктински. — Поставили бы себя на мое место. Сначала я подумал, что это местный кот взорвался в микроволновке. Но потом обнаружил, что, к сожалению, все обстоит гораздо хуже. Кот мне никогда не нравился. Зато мне очень нравилась моя грелка.
И вот теперь они все собрались за столом для совещаний и слушали отчеты. Шар Li Bienбыл обработан порошком, и отпечатки пальцев троих человек, которые удалось обнаружить, были отправлены в лабораторию в Монреаль.
Николь докладывала о том, что ей удалось выяснить в школе, где училась Кри.
— Я хотела узнать о ней побольше, не ограничиваясь просмотром табеля успеваемости, — рассказывала она. — Кри была толковой ученицей, но не слишком способной, если вы понимаете, что я имею в виду. Очень прилежной, усидчивой. У меня создалось впечатление, что в школе для девочек мисс Эдвардс она была одиозной личностью. Заместитель директрисы случайно оговорилась и назвала ее Бри. Лучше всего она успевала по физике, хотя в последнее время стала проявлять интерес к школьной самодеятельности. В прошлые годы Кри не участвовала в рождественских спектаклях. Занималась освещением и звуком. Но в этом году она изъявила желание участвовать в представлении вместе со всеми. Судя по всему, это была катастрофа. Боязнь сцены. Чуть не сорвала спектакль. Остальные девочки отнеслись к этому довольно агрессивно. Как, впрочем, и их родители.
— А учителя? — спросил Гамаш.
Николь пожала плечами.