Честное пионерское! Часть 4 (СИ)

— Ты видел отражение этого человека в зеркале, — напомнил Юрий Фёдорович. — Опиши мне его.
Он сменил своё положение в кресле: склонился над столом. Свёрток с ножом Зоин отец отодвинул в сторону. И снова раскрыл блокнот, взял со стола ручку.
— Это была Катя Удалова.
— Где? — не понял Каховский.
Я повторил:
— Оксану Локтеву убила Екатерина Удалова.
Юрий Фёдорович прикоснулся шариком ручки к бумаге. Но не написал ни буквы. Он на пару секунд застыл, будто превратившись в статую (точно раздумывал над тем, как правильно записать произнесённые мной слова). Затем выронил ручку на столешницу и поднял на меня глаза. Каховский вопросительно вскинул брови. Мне почудилось, что он мысленно подбирал слова для вопроса (такие, которые можно произнести при детях). Посмотрел на меня и Фрол Прокопьевич. Описание убийства пенсионер прослушал, не проронив ни звука. Лишь едва заметно вздрагивали уголки губ на его лице — в ответ на мои слова об «ударах ножом». Всё время, что занял мой рассказ, генерал-майор смотрел за окно, словно интересовался погодой. Он перестал глядеть на небо, когда услышал имя и фамилию убийцы девятиклассницы.
— Это та, которую тоже убьют в следующее воскресенье? — уточнил Лукин.
От звуков громкого голоса генерал-майора задрожали стёкла. Я тоже вздрогнул. Отметил, что Фрол Прокопьевич избавился от задумчивости и заторможенности — снова стал «привычным» энергичным пенсионером.
— А ты уверен, что не перепутал сны, зятёк? — спросил Каховский. — Ты точно видел Удалову именно в том зеркале? А не под утро в других своих фантазиях? Хорошенько подумай.
Я покачал головой.
— Мне сейчас десять лет, дядя Юра, — ответил я. — Память у меня замечательная. А во снах я пока ем мороженое, побеждаю на соревнованиях и летаю в космос. Эротические фантазии начнутся примерно через три года.
Развёл руками.
— Это была Екатерина Удалова, — сказал я. — Её отражение было в зеркале. Добавьте к этому маленькие руки с покрытыми лаком ногтями и женскую одежду. Это точно была она.
Каховский тихо выругался.
А Фрол Прокопьевич предложил нам перебраться в кухню: сообщил, что проголодался.
* * *
На сковороде шипел утиный жир. Я вывалил в него из миски печёную картошку, ложкой равномерно распределил её по горячей поверхности. Помешал в кастрюле (стоявшей на соседней конфорке) сырный соус с кусочками говядины — он уже испускал приятный аромат. Покосился на эмалированный чайник: заподозрил, что тот с минуты на минуту издаст неприятный громкий свист. Вытер руки о полотенце (его же я использовал в качестве прихваток). Подумал о том, что невестка Лукина ловко «спихнула» на меня работу на кухне у генерал-майора. Я уже не впервые хозяйничал в генеральской квартире: изображал кухарку. Максимум, что в моём присутствии собственноручно проделывал на кухне Фрол Прокопьевич, так это заваривал чай. Но даже чашку после ветерана либо намывал я, либо она дожидалась в раковине полудня (когда приходила невестка Лукина). «Каховского, небось, дед так не припахивает», — мысленно поворчал я. Прислушался к разговору «взрослых».
— Что собираешься делать, Юра? — спросил Фрол Прокопьевич.
— С чем? — переспросил Зоин отец. — С этой девкой? С Удаловой?
Я не видел жест Лукина.
Но он был, потому что Каховский добавил:
— Ничего.
Я накрыл сковороду — шипение жира стало тише.
— А что я могу с ней сделать, Фрол Прокопьевич? — спросил подполковник милиции. — Для официального допроса нет повода. Да и дело Оксаны Локтевой закрыто.
— Но ты ведь сам не веришь в виновность Веры Ильиничны.
— Я говорил, что не уверен в её виновности, — сказал Каховский. — Но у Веры Локтевой всё было для убийства дочери: и возможность, и мотив. Зря она направо и налево жаловалась на Оксанино поведение! У неё на работе все бабы в один голос кричали, какая дочурка у Локтевой непутёвая дурочка. Лучший мотив для убийства из всех, что нашло следствие!
Я бросил взгляд через плечо — увидел, что Зоин отец роется чайной ложкой в пиале с морошковым вареньем.
 
— Но ведь Мишаня видел эту Катю — там, — сказал Лукин.
Юрий Фёдорович хмыкнул.
— И что мне с этим знанием делать? — спросил он. — Вы же понимаете, Фрол Прокопьевич, что у меня нет основания для открытия дела. Слова Иванова по большому счёту ничего не значат — для следствия. Кандидатура Веры Ильиничны всех устроила. Высокое начальство довольно. Да и все награды уже поделены.
Я не увидел, но догадался: Зоин отец развёл руками.
Уменьшил огонь под сковородой, сдвинул крышку над соусом.
— Да и потом, — продолжил Каховский. — Что я этой девчонке предъявлю? То, что она промелькнула в «видении» моего зятя? А больше-то мне ей сказать и нечего. Мы проверяли её в сентябре. И не нашли у неё мотива для убийства. Деньги она умыкнуть могла — тут не поспоришь. Но зачем ей убивать подругу?
Юрий Фёдорович постучал ложкой по краю пиалы — стряхнул с неё кусочки от ягод морошки.
— Фрол Прокопьевич, вы сами слышали, что говорил Михаил, — сказал он. — Девица представляла, где искать деньги: она не обыскивала квартиру — быстро нашла пачку. И почему она сразу не ушла? Зачем убивать? Вот чего я не понимаю. Да и потом: вся эта клоунада с ножом в учительской тоже выглядит нелепо и необъяснимо.
— Ты же говорил об этом… учителе истории. Напомни мне его имя. Девчонка хотела перевести подозрения на него.
— На Лещика? — сказал Каховский. — Для этого зарезала подругу? Бредово звучит, не находите? Если Дмитрий Григорьевич Лещик её обидел, то почему не перерезала глотку ему? Он тоже её сосед. И доступ в его квартиру она получить могла: ведь там Удалова намеревалась кокнуть вторую подружку, если я всё правильно понял.
Юрий Фёдорович хмыкнул.
— Странная ситуация нарисовалась, — сказал он. — Девчонка украла деньги — с этим всё понятно: финансы лишними не бывают. Но все остальные события не укладываются ни в какие рамки. Зачем убивать подружку или подружек? Зачем эта суета с Лещиком? Хотя, признаю: не будь у него на тот день алиби, стал бы Дмитрий Григорьевич главным подозреваемым.
— Так может в этом и была её цель? — спросил Лукин.
— Отправить учителя в колонию? — сказал Юрий Фёдорович.
Я обернулся — заметил, как Зоин отец покачал головой.
— Зачем все эти сложности? — спросил Каховский. — Убить подружку только для того, чтобы насолить школьному учителю? Это более чем странное решение даже для женщин с их не всегда понятной мне логикой. Не понимаю его. Отравила бы Лещика и все дела — вот это вполне по-женски. Подсунула бы ему в салат пару листиков этого вашего денежного дерева!
Я среагировал на свист — перекрыл под чайником газ. В очередной раз помешал картошку и соус. Откорректировал огонь на конфорках.
— После вашего подарка, Фрол Прокопьевич, я опасаюсь ссориться с женой, — заявил Каховский. — Зятёк просветил меня о мышьяке в листьях. И кто потом докажет, как именно те листики очутились в моей еде?
— Отделаешься рвотой и диареей, Юра, — сказал Лукин. — Даже если жена расщедрится и скормит тебе всё растение.
Юрий Фёдорович хмыкнул.
Я вынул из шкафа тарелки, расставил их на столе. Разложил приборы.
Фрол Прокопьевич спросил:
— Так что будешь делать, Юра? Девчонка убийца. И мы это знаем.
Я замер около стола, потёр ладони о полотенце.
— Дело не открою: нет основания, — заявил Зоин отец. — Но разузнаю, что за кошка пробежала между учителем истории и десятиклассницей. Кто его знает, до чего мы не докопались. Да и к Терентьевой в больницу прогуляюсь. Расспрошу Нину о подруге. Но девчонка не пойдёт на контакт — точно вам говорю. И мне нечем на неё надавить.
Юрий Фёдорович шумно вздохнул.
— Договорюсь с лечащим врачом Терентьевой, чтобы школьница ещё недельку провела в больнице — для нашего спокойствия, — сказал он. — А лучше поручу это дело жене: у неё такие переговоры хорошо получаются. Может, и с Екатериной Удаловой побеседую. Только сомневаюсь, что получу от неё признательные показания. Ведь официальных претензий к ней нет.