Королевская канарейка (СИ)
Помню, как-то от юности и наивности заспорила с одним человеком, узнав, что он действующий скинхед. С ужасом и отвращением сообщила ему, что все люди равны и что насилие неприемлемо. И, — о, этот покровительственный взгляд и добрая насмешка! Не впал в истерику, как некоторые мужички любят. Смотрел, как на своего, но заблудшего. Как на таргет-группу, ради которой они арматурой строят светлое будущее, и эдак нежно пытался объясниться. А я в то время уже чувствовала упыриные позывы графомана — и, осознав его, как интересного персонажа, моментом перестала про нравственность втирать, а начала смотреть и слушать, не пытаясь этически оценивать. Я и сейчас не расист. Но орков не люблю, и, из каких бы соображений меня от них не защищали, симпатизировать, конечно, буду тем, кто защищает.
Довёл до решётки, почтительно придерживая на скользких мокрых ступенях лестницы, с одной стороны которой была скала, а с другой водопад и бездна, поклонился и исчез.
Подошла поближе — темнотища же, свет только через узкую расщелину попадает, и через эту же расщелину струйки водопада проникают, обдавая всё вокруг водяной пылью. Не сахерно здесь сидеть, мда…
Принц тихо подошёл к решётке и взял за руку. Какие пальцы горячие!
— Ты здоров?
— Темнота и сырость неприятны, но из-за них я не разболеюсь. Эльфы редко болеют физически. Но я болен — любовью.
Вздохнула. Болезнь тяжёлая и нехорошая, а у эльфов, я слышала, протекает хуже, чем у людей. И я ничем не могу помочь, и Силакуи не смогла. Трандуил никого не слушает. Пригорюнилась и, не выдержав, заплакала, сквозь решётку прижимаясь к плечу принца. Добавила сырости. Он, сжимая мои пальцы своими, нечеловечески горячими, шептал, утешая, что ни о чём не жалеет, что здесь счастливее, хоть и в тюрьме, но он меня видит и может прикоснуться, и что невозможная радость, которую я ему подарила, стоит всего, всего, всего. И вот меня это всё совершенно не утешало, а только расстраивало, и, начав рыдать, никак не могла остановиться.
— Почему я не удивлён? — холодный ироничный голос короля раздался откуда-то сверху.
Подняв голову, увидела Трандуила, похоже, давно стоящего на площадке, нависающей над водопадом. Эдак задумчиво положившего руку на эфес и закаменевшего в статичной позе, как все они умеют. Я молчала, принц тоже. Король не спеша перешёл мостик и спустился по лестнице.
— Стоило посадить аранена в тюрьму буквально на пару часов, и тут же мои приближённые по очереди, как будто зал приёмов переместился сюда, понесли к нему своё почтительное сочувствие. И, в довершение, моя женщина…
— Богиня свободна, — тихий и злой голос принца.
— Аранен, хоть вы не повторяйте глупости, сказанные этой yarea nyarro, — с раздражением, и, тут же ехидно повернувшись в мою сторону, — тебе же любопытно, emma vhenan… «yarea nyarro» — переводится, как «старая кошёлка».
Я молчала, видя, что король не подобрел совершенно, и старалась не думать ничего. Тот раздумчиво продолжал:
— Я, конечно, могу гноить принца в тюрьме и спать с тобой, богиня, и мы оба понимаем, что ты, посопротивлявшись, ответишь на мою страсть. Но душа твоя будет здесь, и не будешь ты слишком счастлива. Отдать тебя щенку — об этом и помыслить не могу. Убить его — тоже. Над нами уже всё Средиземье смеётся. Кто в курсе — а в курсе много кто.
Вздохнул и помолчал, и молчал долго. Потом, зло фыркнув, предложил:
— Блодьювидд, как ты отнесёшься к возможности одновременно иметь двух консортов? Я хочу мира со своим ребёнком; хочу, чтобы ты была счастлива, но при этом не поступлюсь твоей благосклонностью. Если ты или аранен не согласны, то всё останется, как сейчас. Не будь бессердечна, nieninque.
Пока я молчала, осмысляя предложенное, услышала тихий голос принца:
— Я согласен.
К такому жизнь меня не готовила. В голове был сумбур, думать совсем не получалось; сильно забилось сердце и начали гореть щёки. Ощущая очень смешанные чувства — эйфорию, стыд, смятение и более всего облегчение от мысли, что с Леголасом не случится ничего плохого (как будто медведь на душе топтаться перестал!), кивнула:
— Я согласна.
— Хорошо. Ты любишь нас одинаково, не выказывая предпочтения никому. Ночь через ночь. Сегодня моя, — и потянул меня за собой, не удосуживаясь сказать сыну хоть слово.
По дороге велел начальнику стражи выпустить принца; приказал вывинтившемуся перед ним брауни прибрать покои Леголаса и заселить в камин саламандру.
— Аранен всё в походах, давно не был дома… уже забыл, наверное, что нужно сделать. Не хочу, чтобы он спал в холоде.
Только я умилилась, как тут же огорошил:
— Блодьювидд, в голове у тебя удивительное безмыслие, но ты так порозовела, как будто тебе за счастье, что нас стало двое. Ты и от меня-то пищишь, что-де много во всех смыслах, — и, с сарказмом, — ты же треснешь, деточка.
Незабвенный рекламный ответ: «Налей и отойди» я озвучивать не стала, скромно и не без льстивости улыбнувшись:
— К хорошему, ваше величество, быстро привыкаешь.
Владыка посмотрел очень неоднозначно и сухо обронил:
— Ну-ну, — и, запуская руку в волосы и притягивая к себе с нежностью, — я хочу быть утешенным, соскучился, голоден… пойдём ко мне.
Показалось страшновато без подготовки в виде горячей ванны и травника, но время было позднее, и я только покивала, соглашаясь, и была подхвачена на руки.
* * *— Как ты покорна сегодня — не порываешься выворачиваться, не угрожаешь коготками… желанная, я удивлён.
Какое у него опьянённое желанием лицо! Надо же, и правда я всегда как-то подспудно сопротивляюсь, но сегодня видно, что ему было тяжело и правда хочется утешения, и я не смею… хочется доставить радость, даже если будет больно.
— Не будет, я нежно, нежно…
Как у него пересекается дыхание, когда он начинает входить, какое лицо красивое и как он разгорячён! Какие розовые, распухшие губы, какой нежный и опытный рот! Беспорядочно покрывая меня поцелуями, шептал:
— Боялся, что оскорблю тебя, что откажешь, и что не захочешь меня сегодня и долго ещё. Я… мне так хорошо сейчас.
Медленно, маленькими толчками вталкиваясь на грани боли и удовольствия, вошёл до середины и остановился. Двинувшись несколько раз на пробу, с влажным звуком вышел полностью и растёр по члену смазку, пристально глядя в лицо. Это выглядело очень возбуждающе и смутительно.
— Не отворачивайся, смотри на меня, желанная. Ты хочешь меня?
Не выдержала и отвернулась, закусив губу:
— Да.
— Тебе нравится мой член? Ответь, irima…
— Да.
Он не стал больше медлить и вошёл, помогая себе рукой. Я с трудом принимала его, зажимаясь, но он надавил сильнее, вырвав тяжёлый стон и застонав сам, и вошёл до конца. Замер, постанывая и ожидая, пока моё тело привыкнет к нему.
— Lisse, можно мне начать двигаться? — хрипло, с мольбой в голосе. Ощущается, что тяжело ему даётся это промедление, и что хочется расслабиться и отпустить себя.
— Ты можешь делать всё, что хочешь, — прошептала с трудом, желая сильно, но всё равно оставаясь благодарной за то, что выжидает. Какой всё-таки роскошный жеребец, какая сила — и как он собой владеет!
От этих мыслей владение Трандуила собой значительно уменьшилось: он застонал и сразу взял размеренный темп с глубокими, сначала медленными и всё убыстряющимися толчками, глухим голосом что-то умоляюще говоря на квенья.
Помню, что в этот момент потеряла всякое соображение, что просила не кончать и делать это всю ночь, и его обезумевшие, кошачьи совершенно глаза и выражение сладкой муки на лице, когда он просил, чтобы я дала ему расслабиться и приняла его семя — и что он держался столько, сколько я хотела, кончив только под утро.
Мне показалось, что я только закрыла глаза, как пришлось просыпаться от шёпота на ухо:
— Еmma vhenan, ты опять расцарапала мне всю спину. Она так сладко саднит… Вставай, утро. Побудь со мной за завтраком, я весь день в разъездах, потом поспишь, засоня, — и лёгкое подпихивание на край кровати.