Королевская канарейка (СИ)
Его рука осторожно легла на мои бёдра и как-то очень легко спустила лосины, я не успела никак воспротивиться. Ещё секунда, и он прижался сзади голым телом, упираясь в закрытые губы. Всхлипнула, возбуждённо и недовольно, и с досадой попыталась вывернуться, но он придержал, шепча на ухо:
— Не надо, я так мечтал об этом, позволь сделать, что хочется.
Ещё подёргавшись, притихла, и он потянул бёдра на себя, заставляя прогнуться. Его шёпот возбуждал, я не могла не прислушиваться и потихоньку сдавала позиции.
— Когда мы ложились, старался усыпить тебя пораньше — тогда можно было перестать контролировать эрекцию, но всё равно было тяжело, особенно, когда ты во сне прижималась. Я как-то проснулся — помнишь, та ночь, когда впервые появились куксы? — от того, что ты недвусмысленно трёшься об меня, — он одним движением, проехавшись вверх-вниз, раскрыл губы, — прошу, не сопротивляйся! Я могу прижать и войти сразу и грубо, но хочется медленно, нежно… прогнись ещё немного, умоляю. Позволь мне доставить тебе удовольствие…
— Ты просила о близости тоненьким жалобным голосом, безутешно всхлипывая. Плакала во сне. Я понимал, что тебе одиноко, и что тело твоё хочет утешения. Ох, как бы я тебя утешил!
От этой новой для меня информации глаза полезли на лоб, но накатывающее волнами наслаждение не давало толком её осознать, и реагировать я могла только на его ласки. Он то ритмично надавливал, не входя пока, то ласкал, двигаясь вдоль; дыхание его становилось всё более рваным, но он сдерживался, останавливаясь и снова шепча на ухо:
— Но также понимал, что ты спишь и будешь крайне удивлена, проснувшись с моим естеством внутри. Хорошо, что я тогда сам проснулся раньше, чем овладел тобой. По утрам ты ничего не помнила — как звала меня в сонном забытьи по имени, как говорила, что хочешь. Ганконер меня тогда возненавидел. А я был счастлив до одури, понимая, что, скорее всего, буду консортом, и старался не спугнуть, был сдержан.
Втолкнулся, вырвав стон и сам застонав, сквозь зубы выдыхая:
— Как мне сладко ебать тебя сейчас, заставлять чувствовать толчки в твои стеночки, — он зачастил, и тут же резко остановился, тяжело дыша и постанывая. — Прогнись, прогнись ещё, подставь себя, позволь мне достать глубже, — вскрикнул, упёршись в матку, и стонал уже на вдохе и на выдохе, вколачиваясь всё чаще, пытаясь обогнать сам себя.
Я распахнула глаза, бездумно глядя на языки пламени и чувствуя пламя внутри, заставляющее выгибаться и кричать, и как он с мучительными стонами, удерживая меня, пытается приникнуть ещё ближе, стать одним целым — и кончает, с дрожью и со слезами.
44. Один день июня
заходишь в вечность вдруг и видишь
что смерти нет, а есть июнь
и луг ромашковый и солнце
и жаркий полдень навсегда ©
Проснулась: сквозь деревья просвечивает бордовая полоска восхода, но ещё темновато, и в свете догорающего костра Леголас сидит напротив.
— Как ты?
— Блодьювидд, ты зря беспокоишься, недомогание прошло. Я переживаю за тебя: думал, что способен сдерживаться… не собирался брать. Само вышло. А тебе нужно было отдохнуть. Боюсь, что тебе плохо будет от… — смутившись, отвернулся, не закончив.
Посмотрела с интересом и спросила с затаённой насмешкой:
— Неужто так тяжело утерпеть?
— Когда лежишь рядом — да.
Чувствовала я себя хорошо и шутить на эту тему показалось весело:
— Поэтому и отсел подальше?)
Смущается и молчит. Ой, как забавно. Вот и Трандуил говорил, что устоять трудно, и провоцировать не советовал. Ну, не знаю, обольстительницей я себя не чувствую. Но поиграть-то можно? Смешно же. И, постаравшись сделать голос грудным и мягким, посмотрела искоса:
— Я хочу тебя. Пожалуйста, иди ко мне, — чувствуя себя неловкой крестьянкой, пытающейся соблазнить принца, и предвидя закономерный исход, то есть смех и отказ с шуточками.
Удивилась, когда он весь напрягся, и, зажавшись и отведя глаза, начал увещевать, по ощущению, больше даже себя, чем меня:
— Блодьювидд, ну куда тебе ещё, и так вон запястья почти прозрачными стали.
Лёжа на спине, вытащила руки из-под одеяла и рассмотрела запястья: да, тоненькие. Приподняла одеяло и всмотрелась дальше: живот стал не то чтобы впалым, но плюшка на нём уменьшилась до микроскопических размеров и начала умилять даже меня. Своей маленькостью.
Но! Мне есть куда стремиться! Ноги в верхней части — вполне хороший запасец на трудные времена. Пощупав их, фальшиво озабоченным голосом сказала:
— До истощения мне далеко, — и, сделав голос соблазняющим, как мне показалось, до анекдотичности, с придыханием добавила, — когда хожу, чувствую, как ляжки трутся друг об друга.
Бросила взгляд искоса, чтобы понять, задалась ли шутка, и ожидая, что он засмеётся. И снова удивилась: глаза с огромными, чёрными в свете костра зрачками, губы полуоткрыты и ни тени смеха. Грудь вздымается от тяжёлого дыхания. С трудом сглотнув, прошептал укоряюще:
— Зачем ты так?
Не выдержала и поддразнила:
— Что, принц, нравятся женственные ляхи?
И всё ещё ждала, что он наконец расслабится и начнёт шутить, а не бросится зверем, потерявшим разум, рычащим от похоти, сдирающим одежду, жадным и безжалостным. Пыталась упереться в грудь — Леголас не замечал сопротивления. Когда он навалился, ощутила ветки под спиной и всяческое неудобство; вцепилась когтями, но он не почувствовал и с животными стонами начал проламываться грубыми сильными толчками в не слишком готовое, сонное лоно. Протестующе, жалобно вскрикнула, пытаясь вывернуться:
— Жёстко! Не надо так!
Он совсем не понимал, и у него было такое лицо, будто он бутылку коньяка в одиночку выпил, и на него подействовало. Невидящие глаза, тяжёлое стонущее дыхание. Подхватил руками под зад, прижимая всем весом, не давая выворачиваться, жадно оглаживая ноги, и я чувствовала теплой кожей металлический холод его наручей, и, спустя секунду, как одну ногу он поднимает повыше, на уровень своей талии, придерживая за ту самую злосчастную ляжку, и уже безо всякого сопротивления начинает безумные толчки, шепча:
— Жёстко! Жёстко!
Согревшись его пламенем, я перестала чувствовать жёсткую землю; а жёсткое кое-что доставляло необыкновенное удовольствие. Не говоря уже о лестности сознания, что мои неловкие провокации действуют так феерично)
Как он стонал! Всекался в тело, как будто хотел войти весь, и трясло его так, как будто кончал всем телом. Лежал после этого, довольно долго, как мёртвый, всей тяжестью на мне. Когда пошевелилась, он умоляюще вздохнул:
— Нет-нет, не надо, я ещё не всё, — и ахнул, когда последние судороги сжали низ его живота.
Слегка отойдя и ожив, принц, покрывая беспорядочными ласками, шептал:
— Сладкая, ты не можешь сердиться, ты же сама, сама… я не в силах был воспротивиться… боги, как ты пахнешь, — и, гладя ляжки, со смешком, — очень женственные, сама нежность… ты когда про это спросила, у меня просто планку сорвало. Ты сердишься?
Поколебавшись, отвергла желание вздыхать и закатывать глаза, изображая невинную жертву насилия: виноватый вид принца был приятен и забавен, но ему, наверное, всё это таким не казалось.
Тело чувствовало себя очень празднично, и радость вскипала шампанским в крови. Хотелось глупо смеяться и кричать от счастья, и я только засмеялась в ответ, целуя его.
* * *— Богиня, светает. Если ты хочешь успеть на завтрак, надо спешить.
— А ты?
— А меня и лембасы устраивают. И твоё общество, без никого. Может, не поедем?
С надеждой так спросил. И меня тут же начали устраивать сухари.
* * *Уже никуда не спеша, радуясь миру, как будто раскрасившемуся цветными карандашами, и своей свободе в этом мире — воскресной, каникулярной, вдруг почувствованной, полоскалась в воде, распугивая пронзительно голубых стрекозок, толкущихся в воздухе. Иногда поглядывала на Леголаса, потихоньку собиравшего имущество и засёдлывавшего лошадку. Да, возлюбленный мой и правда по-кошачьи не любит воду. И любит человеческих женщин… Бродила по берегу голышом, обсыхая и радуясь, что мелкий, плотно убитый водой песочек совершенно не липнет к ногам. И думала, каким это место будет в конце октября, в ненастье, когда тёмные волны будут выбрасывать на берег обломки веток и камышей, и всё будет другим — и таким же прекрасным, потому что я смогу приехать сюда с Ним, и буду всё так же счастлива. Эльф любит всю человеческую жизнь.