Воспоминания. Письма

Я одела его в приготовленный костюм. Подымая его голову, я ужаснулась ее легкостью, она была легче спичечной коробки, и я поняла, что был вынут мозг. Это ощущение было настолько сильным, что после похорон в крематории я ночью видела сон: я душу Адика своими руками, чтобы он не жил без мозга, идиотом, думая, что делаю это ему на благо.
Мне очень не хотелось кремировать Адика, но я согласилась на это из-за того, что мне разрешили взять урну домой [82]. Через три дня после похорон Стасик привез в Переделкино урну. Вырыли в саду яму в месте, которое выбрал Боря, близко от дачи, и закопали там урну. Боря сказал, что если он умрет раньше меня, чтобы его похоронили рядом с Адиком. Он меня очень поддерживал, философски рассуждал о смерти, доказывая, что смерти нет. Эти рассуждения были неясны для меня. Он говорил, что умершие продолжают жить в памяти близких. Это меня не утешало, но если бы рядом со мной не находился Боря, то, может быть, я бы покончила с собой. За мной следили жившие у нас Асмусы, не оставляли меня одну. Боря, как всегда, находил для меня нужные слова, его такт и ум отрезвляли меня, и я стала свыкаться с мыслью, что все, что ни делается, все к лучшему, ведь Адик, оставшись жить без ноги и калекой, вряд ли был бы счастлив.
Мы продолжали каждую весну переселяться на дачу. Летом у нас обычно гостили Асмусы. Мы сажали вместе с Борей огород и много физически работали. Он каждый день выходил в сад в трусах и, работая, загорал. Меня удивляло, с какой страстью он возился с землей. Каждую весну я разводила костры из сухих листьев и сучьев и золой удобряла почву, потому что не было других удобрений. Боря очень любил из окон кабинета смотреть на эти костры и посвятил им стихотворение: «У нас весною до зари костры на огороде…».
Любопытно, что впоследствии критики подкапывались под эти строчки, ища в них тайный политический смысл. Некоторые уверяли, что слова «языческие алтари на пире плодородия» относятся к революции. Это было просто смешно. Когда я возмущалась критиками, Боря говорил, что не стоит протестовать, это получается даже интересно, так как он даже и не подозревал, что писал эти стихи о революции.
Он переводил Шекспира. Пьесы стали ставить, и наше материальное положение улучшилось. Однако в Переделкине мы не зимовали, так как на даче было холодно, и на зиму приходилось переселяться в Лаврушинский.
В 1945 году мы опять проводили лето в Переделкине и опять у нас жили Асмусы. Ирина Сергеевна часто приходила ко мне на огород и говорила, что я так худа, что, наверное, скоро умру, и просила меня написать завещание о Лене. Она хотела взять его к себе, потому что, по ее словам, Борис Леонидович после моей смерти женится, и Леня попадет в чужие руки, а она любит его как сына родного, и ей будет больно смотреть, как чужой человек станет его воспитывать. Это она повторяла три раза, пока я не взорвалась и не ответила ей: еще неизвестно, кто раньше умрет. Эта фраза мучает меня и по сей день. В сентябре они уехали в Коктебель, оттуда приехали в начале ноября, а в декабре Ирины Сергеевны не стало, она умерла от рака крови.
Осенью 1945 года Боря должен был ехать в Тбилиси на столетний юбилей Бараташвили. Он ни за что не хотел ехать, ссылаясь на простуду, на больное горло. Я говорила, что ему полезно переменить климат и он там поправится, и с трудом уговорила его ехать. Приехав из Грузии, он сказал, что я, как всегда, была права, ему там было хорошо и приятно, его очень хорошо принимали и он думает дописывать роман, который он начал в тридцать шестом и бросил писать в военные годы, у него уже полный план в голове.
Летом 1946 года я отправила Стасика в Коктебель. Еще в детстве он дружил с Галиной Сергеевной Яржемской. Я не знала, что она поехала за ним в Крым. Это была тихая, скромная девочка, и я относилась к ней с симпатией. Но когда Стасик после Крыма заявил, что он должен жениться на ней, я пришла в ужас. Ему было девятнадцать лет, и такая ранняя женитьба могла помешать его успехам в музыке. Но Боря говорил, что если я люблю Стасика, то должна пожелать ему счастья, и раз ему хочется жениться, то пускай женится. Стасик мне обещал непременно кончить консерваторию, тут же женился и переехал к Яржемским на квартиру.
 
В сорок девятом году Стасик прошел подготовительный отбор на конкурс в Варшаве, куда избрали его и Давидович. Он должен был лететь утром на самолете, а ночью сообщили по телефону, что ему выездной визы не дали. Это было страшным ударом для всех нас и Стасика, особенно поразившим нас своей неожиданностью. Фадеев жил в то время на даче, я приехала к нему просить, чтобы он уладил это дело. Он начал горячиться и сказал: «Вы не знаете, как нас обнюхивают со всех сторон перед выездом за границу». Я отвечала, что Стасика обнюхивать не приходится, так как он, как белый гриб, вырос перед дачей Фадеева, и он должен был бы знать, что Стасик собой представляет. На это Фадеев сказал: «Да, но его воспитывал Боря с трехлетнего возраста». Я ответила: «С этим я вас поздравляю. По моему мнению, Боря неплохо воспитывает своих детей», – и ушла.
Генрих Густавович писал Берии, но ничего не помогло, и Стасику визы так и не дали. Было очень жаль. Стасику прекрасно удавалось исполнение Шопена, имени которого был конкурс.
Боря был страшно возмущен. Эта вопиющая несправедливость повлияла на его отношение к общественной жизни и отшатнула его от нее.
В 1948 году мы познакомились с секретаршей Константина Симонова [83] О<льгой> В<севолодовной> Ивинской. Она сообщила, что она вдова, ее муж повесился, и у нее двое детей: старшей девочке двенадцать лет, а мальчику пять. Наружностью она мне очень понравилась, а манерой разговаривать – наоборот. Несмотря на кокетство, в ней было что-то истерическое. Она очень заигрывала с Борей.
Еще раньше, в 1947 году, при Союзе писателей создавалась комиссия помощи детям погибших, под председательством Тамары Владимировны Ивановой. Возглавлял Союз в те годы А. Фадеев. Я стала участвовать в работе комиссии. На каждый район Москвы выделили двух женщин. Я с А.Н. Погодиной получила Ленинский район. Наша работа заключалась в том, чтобы обследовать каждую квартиру в каждом доме и записывать, в чем нуждаются семьи погибших воинов. Потом мы должны были составлять акты и получать деньги для помощи нуждающимся из фонда Союза писателей.
Как и всегда, я увлеклась этой работой. Было очень утомительно пешком обходить дом за домом, ни одного не пропуская. Мы с Погодиной поделили между собой улицы и обследовали разные квартиры. Однажды на Якиманке я увидела ребенка лет восьми с искалеченной ногой. Он был черен от грязи, сидел на тротуаре и просил милостыню. Я подумала, не сирота ли он, но оказалось, что его мать умерла, а отец жив. Я попросила его показать мне, где он живет. Он не мог ходить сам, и мне пришлось ему помочь. Его дом находился рядом. Комната была светлая, довольно большая, но вся в клопах, на кровати лежали какие-то лохмотья, кишевшие вшами. У меня зачесались руки – хотелось убрать и навести порядок в этой комнате и помыть ребенка. Я понимала, что средства на ремонт комнаты и на приобретение приличной постели для ребенка получить в комиссии не удастся, и решила потратить на это свои деньги.
До Лаврушинского было близко, и я помчалась домой, взяла Ленино одеяло и чистые простыни, сварила кашу для мальчика, купила хлеба, масла и попросила Леню, которому было около восьми лет, помочь мне это все донести. По дороге мы купили ДДТ и различные средства от насекомых.
Придя в эту комнату, я занялась уборкой. Начала с того, что вымыла щеткой все стены, вшивые лохмотья собрала в узел и вынесла к соседям, попросив выкинуть их или спалить. Они с удивлением смотрели на меня. По их мнению, это не стоило делать: отец спекулянт, заставляет мальчика побираться. Я очень хотела повидать этого отца, но он не приходил. Я постелила чистую постель, повела мальчика в ванную, вымыла его и одела на него Ленино белье. Когда он был умыт и увидел чистую кровать, то он просиял. Он казался очень симпатичным и умным ребенком. Я долго с ним разговаривала, спрашивала, хочет ли он учиться, есть ли у него книги, умеет ли читать. На это он сказал, что его желание и мечта пойти в школу, но он не может сам ходить, а отец приходит домой поздно.