Воспоминания. Письма

 Твой Б. 
  
1934
 
 16. VIII.34 
Дорогая Зинуша! Н<иколай> Я<ковлевич> [207] вчера телеграфировал о нашем приезде. Страшно утомительная была дорога. Т. к. я всегда поддаюсь действию посторонних причин, то меня тут охватила сразу же страшная тоска, и я проклинал себя за то, что поехал. Денежные дела налаживаю. Ужасная толчея по поводу съезда, в учреждениях трудно людей добиться. Никого еще не видел, но уже говорил по телефону с Паоло и Эренбургом. Остановился у Шуры. Из телеграммы ты знаешь, что съезд на два дня отложен. Выедем, думаю, не раньше 22, хотя еще рано говорить! У Нейгаузов еще не был, пишу тебе утром второго дня нашего здесь пребыванья, и ничего интересного тебе не могу сообщить. Опять с чрезвычайным дружелюбием подхватил меня под руку Асеев [208], так что мне с ним даже пришлось по делам ходить. Очень рад был встрече с Фединым. Был у В. Гольцева, передал ему от Ю<лии> С<ергеевны> [209] письмо и все словесное. Думаю, больше всего времени, как в Свердловске, помнишь, займет тут питание, на которое получил уже талон и которым нельзя будет пренебречь, потому что бесплатное (кажется, еще не проверил) и хорошее, но где-то на Тверской. Крепко тебя целую. Не сердись на скупость и бледность открытки. На словах все расскажу. Всем привет.
 22. VIII.<34> 
Съезд, утреннее заседанье
Дорогая Киса, пишу тебе за столом президиума в Колонном зале (на эстраде). Только что говорила Мариэтта Шагинян, произнесшая замечательно содержательную речь. Вчера на вечернем заседании председательствовал я, а потом в 12 ч<асов> ночи был вечер-встреча с груз<инскими> делегатами, я и Коля Тихонов читали свои переводы, и я лег в 5 часов утра, так что сейчас совсем сонный. Вечером же обедали с Гарриком и Паоло в ресторане. У меня нет возможности все тебе рассказать в письме, сделаю это потом устно. Все время нахожусь в страшной рассеянности, что ни куплю, то сейчас же где-ни<будь> забываю, потерял вчера 30 руб., потом однажды посеял где-то шляпу и пр. и пр. Мне все время страшно хочется домой, и я подвел Ник. Як., упросив его взять мне билет (он уезжает сегодня), но ехать мне невозможно, да и было бы глупо; как раз открытье съезда (первые дни) отпугнуло нас своей скукой; было слишком торжественно и официально. А теперь один день интереснее другого; начались пренья. Вчера, напр<имер>, с громадным успехом и очень интересно говорили Корн<ей> Чуковский и И. Эренбург. Кроме того, мне и неудобно уезжать до доклада Бухарина и Тихонова [210]. Думаю, попаду я к тебе, Лялечка, и под Одоевское небо числа 28-го. Если бы я еще задержался дня на два на три, то мне очень хотелось бы, чтобы Туся [211] без меня не уезжала, а дождалась моего приезда. Нам придется прожить сентябрь в Одоеве еще и потому, что в квартире на Волхонке будет ремонт. Здесь помимо повесток насчет кварт. платы я нашел извещенье о налоге, мне надо доплатить ко всему ранее удержанному около двух тысяч (1955 руб.). Это надо будет уладить, потому что на такую сумму пеня возрастает молниеносно и в большом очень размере. Нежно-нежно целую тебя, Киса, и не смотри на эту записку, как на письмо. Крепко целую детей, сердечный привет Тусе. Когда я дам телеграмму о приезде, похлопочи через Ив. Ал. Рабкова, чтобы мне выслали машину, а если нельзя будет, то – лошадей. Поклон Лидии Ивановне и всем, всем.
 Письмо написано в Москве (примеч. З.Н. Пастернак). 
  
1935
 
 4. I.35 
Дорогая Киса, после расставанья в воздухе осталась какая-то чистая печальная нота, в которой нас с тобой было больше, чем в сутолоке нашего Волхонского сосуществования. Я ее и дома нашел, вернувшись с вокзала. Пр<асковья> Пет<ровна> чудно убрала все три комнаты, я этот достигнутый порядок ничем не нарушаю: грустно, чисто, тихо и просторно. На счастье я еще и с Фр<ишманами> [212] в ссоре, и никто не отнимает у меня ни минуты.
 
Я думал с наибольшей пользой проработать это время, но две вещи меня несколько отвлекут. 1) Женю приняли в образ<цовую> школу, в группу, где проходят англ<ийский> язык. Там за полгода кое-что успели пройти, и его надо будет подготовить по-английски спешно, в несколько уроков. Мне через день придется с ним заниматься по часу, но это одна радость для меня; вчера я дал ему первый урок и просто поразился его способностям. Он сразу же стал читать, по вдохновенью угадывая произношенье (по-английски оно очень трудное, нужно знать вперед язык, т. е. большинство слов, чтобы уметь читать, потому что произношенье не соответствует начертанью и единичных исключений больше, чем общих правил).
2) 8-го января исполняется годовщина смерти Андр<ея> Белого [213] и, вероятно, 10-го состоится вечер его памяти в Доме писателя. Мне придется в нем принять участие и, кроме того, способствовать привлечению к нему других участников. Надо, значит, будет почитать и подумать.
И все же по сравнению с прежним я много успеваю. Каждый день гуляю, в первый же вечер был в Трубниковском, застал Гаррика играющим сонату-фантазию Скрябина, он простужен, но на ногах и много работает. Оказывается, машина в то утро все-таки пришла, но они не знали, посылать ли, т. е. не поздно ли.
Помнишь, когда ты незадолго до отъезда стала вспоминать, сколько я за декабрь денег передал, и сначала ошиблась, а потом всю сумму вспомнила, то даже вышло несколько больше, чем это могло быть при вычете 1050 литфондовских. Теперь это объяснилось. Когда я попросил в Гихле денег (после твоего отъезда), то был удивлен, что мне лишь около тысячи переводят. Оказалось, что в декабре литфондовской суммы не вычитывали, а вычтут теперь.
Это меня не огорчает, потому что если я плодотворно проработаю это время (а если бы не годовщина Белого, – все бы говорило за это), то у меня уже будут основанья испросить где-нибудь аванс под обработанный кусок прозы. Однако если этого не случится, то я и в таком случае деньги откуда-ниб<удь> достану, ты на этот счет будь спокойна.
Как там тебе и детям? Не зябнете ли вы при таком морозе? Хорошо ли кормят вас? Может быть, ты не найдешь в этом логики, но как раз ввиду вышеприведенных соображений я хотел предложить тебе продлить отсюда ваши путевки до конца января. Если тебе нравится в Абрамцеве, это продленье дало бы тебе больший отдых, в котором ты так нуждаешься. Мне кажется, с Адиком никаких бы трудностей не представило. Если бы в школе придрались к этому и этого бы не смог уладить Гаррик, я ручаюсь, что все в таком случае устрою сам. А вряд ли за две недели успели бы столько пройти, чтобы нагнать это потом представило трудность.
Я что-то хотел еще написать тебе существенное и интересное, но прервал письмо и позабыл. Тебе, м<ожет> б<ыть>, не понравится, что письмо деловое и торопливое, но это оттого, что весь день мой размерен, и это отражается даже на почерке.
В психологию не пускаюсь, повторяю, этот холод, чистота, тишина и возможность рано и быстро вскакивать с постели, работать, читать, гулять и поспевать со всеми в назначенные часы молодят меня и дают возможность видеть и тебя в мыслях такою же молодою, тихой и возвышенной, какою ты была вначале и бываешь в лучшие свои минуты. Спасибо тебе за это в двух отношеньях. Во-первых, за то, что ты такая и оставляешь по себе такой образ, а затем и за удобство и уют, в котором мне так приятно сейчас, – потому что ведь они созданы и оставлены мне на эти недели тобою.