Воспоминания. Письма

Вере Кузьм<иничне> я уже отправил 500 руб. Это ей подарок. Если она взяла бы заботу о дровах или печке на себя, давай ей деньги на расходы, сколько потребуется, а эти – ее собственность.
Ничего не пишу тебе о Москве, об Асмусах, Шуре. Все это расскажу при встрече – есть о чем поговорить. Москва так же далека от истинной тайны событий, как Чистополь, но зато Чистополь ближе к коровам, курам и лошадкам, чего нельзя сказать о мертвой и по-глупому надутой Москве.
Что меня задерживает? Окончательное оформление договоров, получение дальнейших денег, обеспеченье постоянной московской прописки, предложение прочесть перевод «Ромео» в ВТО (это надо сделать, а то никто не знает о существовании нового перевода [278]), устройство квартирных дел. Об этом тоже при встрече: мне кажется, во всех отношениях нам придется жизнь (в смысле крова и обстановки) начинать сначала, и, может быть, Чистополь более долгая стоянка (может быть, вроде нового Переделкина), чем кажется, но я всему этому очень рад, так как это пойдет совсем в другом стиле, чем грошовая дребедень, которой мы лишились. Я запрашиваю телеграммой Барто [279] в Свердловске, согласится ли она уделить мне комнату в своей квартире для переноски в нее немногого оставшегося из мебели из верхних этажей и проживанья в ней, если я задержусь на первые дни ноября или захочу или должен буду приехать в Москву еще раз зимою. Если она откажет или не скоро ответит, – мне подыщут комнату внизу в каком-нибудь другом подъезде.
Если тебе надо будет сообщить что-нибудь экстренно, воспользуйся едущими сюда (уехали ли уже Казин [280] и Зенкевич [281]?) или телеграфируй. Стасику обязательно придумаю подарок, я ему, наверное, отдам все сладкое из пайка, если получу его. До сих пор не могу получить продкарточки. Прописался временно в Лаврушинском. Умерла Варвара Ивановна. Милица Серг<еевна> и словом не заикнулась о полученных деньгах. Шура задолжал мне больше тысячи. Туси еще не видел. Питаюсь клубными обедами, а по утрам и вечерам подкрашенным кипятком и хлебом. Если практиковаться в этом в течение года, от человека мало что останется. Крепко обнимаю тебя и детей, прости, что пишу неразборчиво, – тороплюсь. Большое искушение – съездить за большими Лениными игрушками в Переделкино, но сегодня последний день приема посылок, кроме того, боюсь сильных ощущений при виде разрушений, а также того, что Маруся пристанет ко мне как репей, и потом не рад будешь.
 Без конца обнимаю. Боря 
 28. X.42 
Дорогая Зинуша!
Ты страшная свинья, и я, наверное, ни разу тебе не вспомнился, а я ужасно соскучился не только по тебе и Леничке, и по Стасику, а даже по Чистополю и чистопольскому распорядку дня.
Ввиду того, что обстоятельства заставили меня засесть за правку Ромео (по морозовск<им> [282] замечаниям) и согласиться читать его 23-го, я засиделся больше, чем хотелось бы, и, наверное, проворонил конец навигации, а также выскочил из продовольственных октябрьских рамок. Таким образом, я, очевидно, задержусь до начала ноября. Протелеграфируй мне, пожалуйста, сегодня же, есть ли надежда тепло прожить в моей комнате, т. е. есть ли дрова и можно ли надеяться поставить у меня в комнате железную печку или сложить маленькую дополнительную кирпичную? Вообще стоит ли приезжать? Мне бы страшно этого хотелось.
Ты в телеграмме просишь привезти Адину шубу. Но она украдена. Керосиновых ламп тут нет. Об учебниках для Ади и его санатория я уже распорядился. Что касается нот, то телеграмму я получил уже после отправки тяжелых вещей посылками. Ввиду закрытия пароходного сообщения мне придется ехать налегке, чтобы иметь возможность перелететь, если будет надобность и подвернется случай.
 
Я перевел тебе через УАПП две, а по почте еще три тысячи. Одну передаю с Треневым (итого 6000). Столько же или около того надеюсь привезти. Я только не знаю, имеет ли мне смысл везти работу в Чистополь, будет ли это осуществимо житейски? Мне очень бы хотелось быть рядом с тобой и детьми. Во всяком случае закупай мед и масло, если это возможно. Дай мне, пожалуйста, телеграмму, как мне поступить. Мое желание вернуться к вам было так велико, что ведь я отослал назад чемодан с моими вещами, чем очень затруднил для себя жизнь тут, если бы пришлось остаться.
Крепко обнимаю тебя, Ленюсю и Стасика. Я откажусь и впредь от сахара и сладкого, чтобы достать им обоим шоколаду. Не забудь дать телеграмму, они приходят оч<ень> хорошо.
 19 ноября 1942 
Зиночка, мамочка моя, дорогая моя радость! У меня все уже готово было к тому, чтобы выехать 18-го с Явичем [283], и вдруг я решил до возвращенья к тебе съездить на фронт. Я звонил об этом Фадееву. Я не знаю, как все это устроится. Но он обещал мне сдать меня в верные руки. На днях все это выяснится. Если я там побываю, то, если это богу угодно, поездка моя отложится недели на две – на три, и с его помощью я соберусь к тебе с детьми в декабре. Тогда же к вам собирался Хмара. Может быть, мы поедем вместе.
Я немыслимо соскучился по тебе и Леньке со Стасиком. Я соскучился даже по Чистополю как по более истинной моей жизни, чем московская. Я почти до слез рвусь назад в тень и дичь этой прикамской зимы, которой я обязан столь многим.
Мне надо сказать тебе кучу вещей. Итак, начнем с дел и сперва денежных.
Через Хесина я перевел тебе 2 т<ысячи>, потом по почте 3 тыс<ячи>, потом послал с Наташей Павленко одну и вчера опять попросил Хесина перевести тебе 10 – всего 16 тыс<яч>. Крупных денег у меня до окончания перевода «Ант<ония> и Клеопатры», за который я примусь лишь у вас в Чистополе, т. е. до марта или апреля не будет. Но постарайся запасти что-нибудь необходимое или полезное, – мед, масло, дрова или картошку: мелкие средства в этом зимнем промежутке я всегда добуду. Моя мечта провести с тобой эти зимние месяцы с наибольшей производительностью и пользой. Живи в моей комнате и храни ее, чтобы не уплыла. Плати Вере Кузьминичне и поддерживай с ней хорошие отношенья. Мне кажется, что к концу зимы, еще до начала навигации, я должен буду вместе с тобой, без Лени и Стасика съездить в Москву для закладки первых кирпичей под наше летнее возвращенье с детьми на родину. Будет очень хорошо, если я с успехом поработаю в промежутке и поеду с тобой не с пустыми руками. Капитально потрудиться можно только в Чистополе. Итак, умоляю тебя: береги комнату и, если встретишься с предположеньем, что я не приеду и тут зазимую, знай, что больше всего я боюсь, как бы не сложилось такое мненье. Я был бы уже и сейчас у вас, если бы не мысль, что побывка на фронте очень мне пригодится в первые же дни моей зимней работы и поставит меня морально совсем по-другому. До сих пор я тут сидел, потому что из мелких заработков сколачивал названную тебе сумму, а дальше мне тут делать нечего и жить негде. Кланяйся, пожалуйста, Вере Кузьминичне. Если у меня останется время, я напишу ей. У меня готов ей подарок – духи. Я был убежден, что к концу ноября расположусь на Володарской.
Ты уже, наверное, знаешь, что груз литфондовских посылок застрял в Спасском затоне в 90 км от Чистополя. Это настоящая для нас трагедия. С этой партией я отправил два чемодана: свой, со всеми вещами, привезенными из Чистополя (валенки, костюмы, бумага, книги, рукописи), и твой парижский (ключ от него тебе должны были передать либо Федин, либо Сельвинская) с остатками нашей хозяйственной рухляди, книжками для Ленички и пр. От энергии Якова Федоровича зависит вызволить этот груз. Отсюда даны всюду соответствующие телеграммы. Надеюсь, что вещи не пропадут, но я без них остаюсь здесь в чем я есть, совершенно голый.