Царица Шаммурамат. Полёт голубки (СИ)
И даже Киссар, избалованный вниманием урских красавиц, один только раз взглянув на Ану-син, уже никого, кроме неё, не видел.
Залилум, сидевший по правую руку от сына, проследив за его взглядом, сказал с понимающей ухмылкой:
— Вижу, ты глаз не сводишь с этой дикарки. Если захочешь позабавиться с ней, я не буду возражать. Девчонка ужасно строптива и горда, но…
Залилум не договорил — Киссар вдруг хлопнул в ладони и громко потребовал себе вина. Залилум, обиженный таким пренебрежением сына, отодвинулся от него и заговорил со своим соседом-землевладельцем.
Поймав устремлённый на неё взгляд сына хозяина, Ану-син подошла к столу и приготовилась налить в его чашу вина из кувшина с длинным горлом. Киссар протянул было к ней руку с чашей, но другой рукой неожиданно схватил девушку за талию и привлёк к себе.
— Приходи ко мне, когда все уснут, — прошептал он ей в лицо, обдавая его горячим дыханием, смешанным с кислым запахом вина.
Ану-син, ошеломлённая его выходкой, не могла выговорить ни слова; кувшин дрожал в её руке.
— Придёшь? — не отступал Киссар, глядя на неё требовательно и жадно.
Тут раздались приветственные возгласы: вошёл какой-то родственник Залилума, и его появление выручило Ану-син.
Девушка вышла из покоев, где проходило праздничное застолье, а вскоре и Киссар, воспользовавшись тем, что гости увлеклись беседой с прибывшим, выскользнул вслед за нею.
Ану-син наполняла кувшин вином, когда услышала шаги и шумное дыхание за спиной. Обернувшись, девушка оказалась лицом к лицу с Киссаром. Он протянул к ней руки, пытаясь привлечь к себе, но она увернулась от него. Однако ему удалось поймать её руку.
— Я — сын Залилума! — выкрикнул он хрипло.
— Я это знаю, — спокойно ответила Ану-син. — Мне и прежде приходилось слышать эти слова.
— Я могу щедро оплатить твои ласки!
Киссар крепко держал девушку за руку, не замечая, что причиняет ей боль. Оскорблённое тщеславие подхлестнуло его желание.
— Пусти меня, — на этот раз сердито проговорила Ану-син. — Ты делаешь мне больно.
Она уже почувствовала присутствие Киран — как в тот день, когда Аваса набросилась на неё с кулаками. Но сейчас ей хотелось обойтись без помощи своей незримой заступницы.
Киссар рассмеялся и ещё сильнее сдавил руку девушки. Ану-син попыталась вырваться, но юноша смеялся всё громче и всё ощутимей становилась причиняемая им боль. Тогда Ану-син вскинула сжимавшую кувшин руку и ударила им обидчика по голове. И прежде, чем Киссар пришёл в себя от боли и изумления, девушка быстро повернулась и исчезла за дверью.
— Дикарка! — крикнул ей вслед Киссар. — Какой была, такой и осталась!
В бешенстве он сделал несколько шагов за девушкой. Показать сейчас же, что ей не пройдёт даром такое обращение с сыном Залилума? Или пойти пожаловаться отцу? Пусть он придумает для неё наказание построже…
Пристыженный собственным поражением и пылая яростью, Киссар подошёл к столу, где стояли кувшины с вином. Схватив один из них, он приложился к горлышку своим пересохшим ртом и начал жадно пить. Затем, потеряв власть над своим затуманенным хмелем разумом, он едва доплёлся до скамьи и, повалившись на неё, сразу уснул.
Глава 18. Совет Техиба
Вопреки опасениям Ану-син, Киссар больше не ходил за ней по пятам и не пытался пугать её своими угрозами. Так случилось, что его возвращение в родное селение совпало с днями Великого Зноя, которые во все времена неминуемо влекли за собой засуху и голод.
Раскалённый добела диск солнца слепил глаза, его жаркие лучи нещадно жгли землю, которая лопалась на тонкие, похожие на паутину, трещины. Листва и травы побурели и высохли; пыль стояла в воздухе, забивала глаза и уши, затрудняла дыхание. От реки поднимался горячий пар, увлажнял и без того тяжёлый воздух, отчего духота становилась невыносимой. Даже пальмы не шелестели в эти дни веерами своих пожухлых листьев.
Выгорали посевы овса и ячменя, падал скот — затянувшаяся засуха принесла аккадцам огромные бедствия. В предвкушении щедрого урожая человеческих жизней ненасытный Иркалл вплотную подступал к хижинам бедняков.
Глава старейшин, хазанну Техиб, день и ночь молился богам о спасении жителей селения Поющие Колосья от голода.
Техибу, как и его родному алу, на своём долгом веку многое довелось пережить: и мор, и засуху; и когда ассирийский царь Нин привёл в их край своих воинов, думалось, что эта беда минует лихолетьем. Но аккадские вельможи потянулись в Ассирию получать свои уделы из рук врага — и тогда горькая правда стала явью: начался долгий плен Аккада.
Для простых аккадцев вторжение Нина оказалось куда страшнее. Разгромив армию царя Бэлоха, разрушив столицу Аккадского царства город Баб-или, ассирийцы рассыпались по всей стране. Жгли дома и хлеб, резали скот, людей уводили в плен или убивали.
В алу Поющие Колосья после ассирийского нашествия остался, чудом не сгоревший, один дом. Большой дом, как называли его жители, или «димту» — «башня» был центральным строением, к которому примыкали дома нескольких алу, вместе составлявших одну большую общину. Здесь по торжественным дням собирались все члены общины, здесь заседал совет старейшин, здесь же, в жилых покоях, обитал и глава — хазанну, который являлся также жрецом культа домашних богов и духов-предков. Здесь же, во время набега ассирийцев, собрались все уцелевшие жители. Спали тогда все на полу — свободные и рабы, хозяева и слуги, богатые и бедные — вплотную друг к другу; ели толчёную кору, копали коренья. Выжившие заново отстроили свои жилища, наладили прежние порядки. Хазанну Техиб со своими людьми пригнал из-за реки, из Элама, несколько десятков голов скота — не дал селению погибнуть и снова стал самым уважаемым в общине человеком. Хотя в общине решающим считался голос Залилума, которого поддерживал судья Зер-укин, главою её традиционно оставался хазанну Техиб. К мнению Техиба прислушивались, его воле подчинялись почти беспрекословно.
— Люди, сколько их есть на земле, ожидают тебя, о великий Адад! Деревья и травы, звери и птицы погибают без милости твоей, о могучий Адад! Приди же, всесильный, напои землю струями из твоего живительного источника, утоли жажду покорных рабов твоих! — кричал хазанну, стоя на коленях, а собравшиеся вокруг него люди падали ниц и вторили ему, словно эхо.
Их лица с выражением мольбы и надежды были обращены к небесам, чья безоблачная лазурь обдавала землю беспощадным нестерпимым зноем. Воздев руки, жители селения — от едва научившихся говорить детей до беззубых стариков — молили бога дождя и ветра обратить на землю Аккада метающий молнии взор. Горячее дыхание с хрипом вырывалось из сотен грудей; то и дело срывались отдельные выкрики, мольбы:
— О Адад, буря яростная, ты справедлив к богам, снизойди же своей милостью и к нам, смертным!
— Царственный Адад, пошли нам дождя, дабы святая вода наполнила наши арыки, и пусть царственность твоя навеки до пределов земных и небесных сияет!
Люди, страшно измождённые, отощавшие, падали на колени; кто-то отбивал тяжёлые поклоны — ух! ух! ух!..
И только одинокая девичья фигурка застыла под сенью пальмы, в стороне от всех.
— Скажи мне, зачем твоя неразумная дочь вызывает гнев богов и людей? Отчего упрямится, отчего не молится вместе со всеми? — выговаривал хазанну Техиб маленькой женщине с круглым, по-детски открытым, но изрезанным морщинами лицом.
Жители селения, озираясь на них — кто враждебно, а кто равнодушно, — разбредались по своим убогим хижинам. Едва ли не треть алу уже выкосил беспощадный Иркалл; у тех же, кто ещё держался на ногах, оставалась надежда на то, что Адад наконец услышит их мольбы.
— А знаешь ли ты, что люди хотят гнать её прочь из общины? — понизив голос, прибавил Техиб. — Они думают, что возвращение Ану-син принесло им несчастье.
— Не говори так, абу! — тихо воскликнула женщина, избегая колючих взглядов односельчан; в глазах у неё стояли слёзы. — Ты же знаешь, что причина бедствий вовсе не в Ану-син. Ведь её рождение благословила сама владычица Иштар…