Царица Шаммурамат. Полёт голубки (СИ)

Без слёз и стенаний, но с горькой тоской на душе проводив мужа в далёкий поход, Ану-син и сама начала собираться в дорогу. Она взяла чашу с собранной жидкостью и, тщательно закрыв её крышкой, чтобы не пролилось ни капли, поместила её в заплечный мешок из грубой воловьей кожи. На исходе дня, когда у Ану-син всё было готово для встречи с таинственными жрицами Ураша, у её дома появилась служанка, присланная Шамхат.
Вечерняя заря уже погасла и звёзды одна за другой стали зажигаться на небе, когда Ану-син, следуя за старухой, вышла далеко за окраину города. Скоро они ступили в густую рощу и, углубившись под её тёмные, зелёные своды, неожиданно оказались в маленькой пещере, вырытой в одном из тех холмов, которыми так изобиловала долина Двуречья.
Пещера была низкая и узкая; Ану-син посветила факелом и, никого не увидев, стала ждать, что будет дальше. На все её вопросы старуха-проводница отвечала только жестами отрицания, что она или ничего не знает, или по какой-то причине не смеет говорить.
Вдруг пол под ногами Ану-син начал опускаться; от неожиданности она уронила факел и хотела выбежать из пещеры, но было уже поздно: она очутилась в полном мраке под землёй. Раздалось несколько глухих ударов грома, а через несколько минут перед Ану-син появилась светлая точка. Постепенно, медленно расширяясь, она приняла форму движущегося облака и наконец превратилась в человеческую фигуру, черты лица которой Ану-син не могла разглядеть. Несомненно, то была одна из жриц Ураша.
— Я приму от тебя чашу с семенем и исполню твоё заветное желание, — раздался голос, подобного которому Ану-син ещё не приходилось слышать; двойной, одновременно грубый мужской и звонкий женский, этот голос принадлежал существу обоих полов. — Но ты должна быть готова к тому, что тебе придётся беспрекословно подчиняться всем моим требованиям и что твоё пребывание здесь продлится несколько дней.
— Я готова, — отозвалась Ану-син смиренным голосом и, развязав мешок, осторожно извлекла из него светящуюся голубовато-лунным сиянием чашу.
В тот самый момент, когда Ану-син протягивала жрице чашу с семенем своего мужа, за спиной у неё появилась ещё одна служительница. Что-то острое и тонкое, как змеиное жало, вонзилось под лопатку Ану-син, и она, вдруг согнувшись в коленях, осела на пол.
Когда густой дурман полностью поглотил сознание Ану-син, она потеряла счёт времени.
  
Глава 15. Благосклонность богов
 
Ану-син понятия не имела, сколько времени — минут, часов, а может, дней или даже недель — она провела в беспамятстве. Порой ей казалось, что она выныривает из плотного чёрного, как беспросветная мгла, тумана забвения, и тогда череда странных видений и ощущений захватывала её с такой мучительной силой, что хотелось снова погрузиться в жаркую, без проблеска света, бездну. Несколько раз, между погружениями, она видела смутно, будто в тяжёлой дремоте, образ какой-то женщины: то неясный, светившийся во тьме, как лицо встретившей её жрицы Ураша, то чертами своими напоминавший Баштум, то принимавший облик прекрасной незнакомки, прежде уже приходившей к Ану-син в сновидениях. Облик незнакомый и вместе с тем щемяще родной — её матери, которую она никогда не знала.
Ану-син плакала, металась и стонала, пока однажды не вынырнула из мрачной бездны, чтобы больше не возвращаться в неё. Разбуженная, она никак не могла прийти в себя, при этом ясно чувствуя, как изменилось её тело. Непрерывно кружилась голова; во рту ощущался странный привкус, от которого тошнило; груди распухли и болели — до них нельзя было дотронуться. Но самые удивительные перемены произошли в её чреве: оно как будто отяжелело, и Ану-син, боясь поверить своему счастью, подумала, что в нём зреет желанный плод.
Все вещи Ану-син — одежда и украшения — лежали на ковре из плетёного тростника, рядом с её постелью, а ней был просторный балахон из льна, похожий на тот, который она надевала на День невесты. От её кожи исходил приятный свежий запах душистых трав, а волосы, пушистые и благоухающие, были как будто недавно вымыты — значит, за время её беспамятства кто-то непрестанно заботился о ней.
 
Едва Ану-син подумала об этом, как за спиной у неё раздался уже знакомый ей, двойной, голос:
— Случилось знаменательное, — в этот раз жрица Ураша говорила на древнем шумерском языке, которым владели только священнослужители. — Боги подарили тебе, своей избраннице, чудо: ты станешь матерью. Ты должна знать: за то, что я с божьей помощью исправляю судьбы женщин, которые являются в святилище Ураша, мне полагается вознаграждение. Обычно, перед тем как отпустить женщин домой, я беру с них залог, клятвенное обещание. Каждая из тех, кто приходит сюда, обязуется под страшной клятвой принести жертву на алтарь Ураша тогда, когда я пришлю за ней своих посланцев. Каждая отдаёт нам самое ценное в своей жизни, то, с чем тяжелее всего расстаться. Но от тебя, сестра, я не потребую такого жертвоприношения.
Сестра?.. — изумилась про себя Ану-син.
Верховная жрица Ураша умолкла и хлопнула в ладоши. Тотчас в покоях, где Ану-син, растерянная и озадаченная, всё ещё сидела в своей постели, появились другие жрицы. Они были бесшумные, почти бестелесные и незримые во мгле, и только горячий блеск их глаз, со всех сторон устремлённых на Ану-син, выдавал их присутствие.
— Сёстры, — снова заговорила, обращаясь к ним, верховная жрица, — наша гостья носит древний знак маршекасу, — с этими словами служительница Ураша взяла Ану-син за руку и, оголив её, показала на рубец подмышкой. — Поэтому я не возьму с неё залога, как того требует древний обычай нашего культа. Тот, кто прошёл посвящение в болотном храме Богини-Матери, становится одним из нас. Все мы — дети божественной госпожи Намму, живящей землю…
— Той, которая всегда была, есть и будет! — подхватила Ану-син, вспомнив, как называли свою покровительницу потомки первых, допотопных, людей.
На мгновение перед её мысленным взором предстали полузабытые лица голубоглазого улыбчивого Латрака — Перевозчика, как он себя называл, соединяющего миры, коротышки Шимегу и Жрицы с её пронзительным и вместе с тем притягивающим взглядом.
— Той, которая всегда была, есть и будет! — стройным хором повторили следом за Ану-син служительницы Ураша.
Снова оставшись с верховной жрицей наедине, Ану-син спросила:
— Когда же я могу вернуться домой, — и тут же поспешно прибавила: — сестра?
— Сейчас, — ответила та. — Ты провела у нас достаточно времени для того, чтобы чудо свершилось и чтобы я могла убедиться, что семя дало здоровые всходы. Твоё лоно стало сосудом для новой жизни — в положенный срок ты станешь матерью.
Лицо Ану-син расцвело в счастливой улыбке, а рука ласково легла на упругий живот.
— Я не знаю, от какого жертвоприношения ты меня освободила, — сказала она немного погодя, собираясь в обратный путь, — но мне хотелось бы хоть как-то отблагодарить тебя. Позволь мне оставить все мои украшения на храмовом алтаре как дар божественному Урашу.
Милостиво согласившись принять от Ану-син драгоценности, за продажу которых можно было приобрести превосходный дом, жрица Ураша проводила её по длинной подземной галерее до самого порога.
— Не в моих привычках обсуждать со своими гостьями тех, кто прислал их сюда, но тебе, сестра, я должна кое-что сказать. Остерегайся клеймёную знаком Ишхары! Может показаться, что она желает тебе добра, но знай, что на душе у неё иные помыслы, — сказала жрица перед тем, как попрощаться с Ану-син.
— Клеймёную знаком Ишхары? — удивилась Ану-син. И прибавила: — Если ты увидела у меня подмышкой рубец маршекасу, стало быть, от твоего взора не укрылось и клеймо на моём плече. Скорпион — знак Ишхары. Значит ли это, что та, о которой ты говоришь, — жрица, посвящённая древней богине?
 
Ответ жрицы Ураша ошеломил Ану-син.
— Вы обе — служительницы одного культа. Но пусть тебя это не радует. Пока она видит в тебе угрозу своему положению, спокойствия тебе не будет. Будь осторожна сама, а когда станешь матерью, ни на мгновение не спускай глаз со своих детей! А теперь прощай!..