Повешенный (СИ)
Ныряю раз, другой, но все без толку. Кажется, отыскать его здесь выше моих возможностей. Как бы мне помог сейчас дар! Но его действие, похоже, подчиняется каким-то иным законам, пока не подвластным мне. Отдышавшись, готовлюсь нырнуть еще раз. Иначе Алексея утащит течением, и ему уже никто и ничто не поможет. На Петю сейчас никакой надежды — он сам еле держится на плаву. И, слава богу, в третий раз я все-таки натыкаюсь на нашу пропажу и, подхватив его за ворот рубахи, тащу наверх.
Теперь главное — продержаться, пока нас не подберет лодка. А спасатели что-то не торопятся. И не мудрено — поди, отыщи нас среди бушующих волн, да еще попутно справляясь с сильным течением, норовящим утащить все, что можно и нельзя, в сторону Невы.
— Ладислав! — ору я, перекрикивая шум волн и ветра, одновременно подавая сигнал тем, кто на лодке. Надежды,конечно, мало, но вдруг услышат?
Мне кажется, прошла целая вечность, пока из темноты показался нос большой темной лодки. А может, она только показалась мне большой, потому что силы мои были на исходе, и зрение уже подводило меня. Холод сковал мое тело ледяными обручами, промораживания до костей — вот-вот и сам я пойду на дно. Как там говорил важный офицер после нашей казни — кому суждено утонуть, повешен не будет? Ладно, буду первым, на ком этот афоризм не сработает. Выживу всем врагам назло!
Еще как-то умудряюсь подтолкнуть обессиленного Алексея в протянутые с лодки крепкие мужские руки, но у самого сил не хватает даже уцепиться скрюченными пальцами за борт. Когда меня с силой выдергивают из воды, я падаю кулем на дно лодки, пытаясь отдышаться. Следом приземляется Южинский. Придя в себя, обнаруживаю, что лежу в воде — то ли лодка протекает, то ли бортом черпанула.
— Где Ладислав⁈ — поднимаю я голову, обращаясь к спасателям — Ищите, еще один должен быть!
Как назло, опять начинается сильный дождь, на нас кто-то накидывает широкие морские куртки с капюшоном.
— Растирайтесь! — это я обращаюсь уже к оченевшим Алексею и Петру. Пытаюсь показать им пример. А у самого руки, ноги дрожат после пережитого приключения, и губы тоже.
— Не видно ни зги! Больше вроде, нет никого!
— Посвети, дай больше огня!
— Да, не найдем мы Ладислава в этом ноевом потопе! Одна надежда — что сильным течением его вынесет на берег.
— Но у берега льдины прибились!
Я слушаю голоса наших спасителей, и с удивлением узнаю среди них женский — это та девушка с ямочками на щечках и красивыми глазами, что угостила нас в таверне. Но сил нет даже задуматься над таким странным совпадением. Мужчины вяло переругиваются, напряженно вглядываясь в темноту, наша лодка начинает раскачиваться все сильнее. Шторм и не думает утихать.
— Держите ковши, вычерпывайте воду из лодки!
Нам с товарищами находят применение, и это даже к лучшему — так мы хотя бы согреемся.
— Что за «плеха хохрикая»? — я наклоняюсь к Петру
— Распутная женщина по-старорусски — тихо отвечает мне Южинский, выплескивая воду за борт — Горбатая.
О, как изысканно ругается наш Алексей!
Постепенно все понимают, что Ладислава не найти — скорее всего, он утонул. «Маска» опять непонятно матерится, Петя горестно вздыхает, крестится.
Постепенно дрожь проходит, и мы даже согреваемся. Этому весьма помогает содержимое фляжки, которую нам сует в руки косматый, бородатый мужик. Глотнув, я обжигаю горло первачом и начинаю кашлять. Шлисские беглецы в четыре руки стучат по моей спине. Фляжка идет дальше по кругу, а я пытаюсь разглядеть в слабом свете фонаря наших спасителей, их трое, плюс «кормилица».
Спасители тем временем спускают небольшой косой парус с мачты, берутся за весла. Мы возвращаемся к нашим ковшам.
— У тебя все-таки сохранился дар? — спустя еще где-то с полчаса Южинский окончательно выдыхается и приваливается к моей спине. Алексей же черпает, как заведенный. Увидев, что Петя выдохся, к нам присоединяется тот самый лохматый-косматый хозяин фляжки. Он забирает ковш у Пети и тоже включается в работу. Лодку швыряет по волнам, но кажется, мы куда-то двигаемся, и довольно быстро.
— Остатки дара… — уточняю я, пытаясь разглядеть на корме «кормилицу». Постепенно и мои движения замедляются, я начинаю клевать носом. Пытаюсь бороться со сном, даже щиплю себя за руку. Бесполезно. Спустя пару минут я окончательно вырубаюсь…
* * *Просыпаюсь я резко, выныривая из своего тяжелого сна, как из толщи мутной воды. Вроде и не снилось ничего толком, а на душе какая-то неясная тревога. Недоверчиво смотрю на солнечный луч, скользящий по стене. Последний раз я видел солнце больше месяца назад — на прогулке в тюремном дворе. И с тех пор о нем напоминал только слабый рассеянный свет, проникающий в камеру из узкого окна под потолком.
Проследив глазами за этим лучом, я упираюсь взглядом в большое окно, залитое солнечным светом. И память обрушивается на меня, как ведро холодной воды. Тюрьма. Наводнение. Побег. Умирающий на моих глазах унтер. Потом прыжок со стены в ледяную воду, поиск Алексея и наше спасение. Что было дальше помню плохо. Не знаю сколько мы плыли по бушующему озеру — я выбился из сил, вычерпывая воду из лодки, и уснул. Когда меня разбудили, все еще была ночь. Добравшись до берега, мы куда-то поехали в темноте на скрипучей телеге. Но недолго. А дальше опять какая-то крепость, какие-то незнакомые бородатые люди в странной одежде, напоминающей рясы, и наконец, блаженное тепло, когда нас завели в какой-то дом. Там нас сытно накормили и напоили горячим чаем, выдали сухую одежду и обувь, а затем развели по небольшим комнатушкам… Кельям?
Где-то совсем рядом раздается колокольный звон. Но он меня давно не удивляет — церкви и колокольни здесь повсюду, даже в крепостях они есть. Удары колокола можно услышать в любое время суток, просто ночью они редкие, отмечающие одним ударом каждые три часа. А вот днем могут и веселый перезвон устроить длиной в несколько минут. Сейчас, судя по солнцу, раннее утро, и безумный дождь, ливший несколько дней, наконец-то закончился. Я выбираюсь из-под теплого стеганого одеяла, искусно собранного из разноцветных кусочков ткани, и, шлепая босыми ногами по дощатому полу, подхожу к окну.
С высоты второго этажа смотрю на мощенный булыжником двор, по которому снуют все те же бородатые мужчины в рясах, которые встречали нас ночью. Похоже, мы находимся в каком-то монастыре, и они спешат в храм на утреннюю службу. Странно все это… Зачем бы монахам спасать нас? Да и девушка, участвовавшая в нашем спасении, на инокиню мало похожа. Столько вопросов и так мало ответов. Надеюсь, скоро все прояснится.
Во двор тем временем, заезжает пара телег, крестьяне начинают сгружать бочки. Мед? Я смотрю в небо. Туч уже нет, остались лишь легкие облака. Но брусчатка во дворе мокрая, почти везде глубокие лужи. Зато полностью сошел снег, льда тоже не видно. Значит, потеплело.
Вытаскиваю шпингалет, приоткрываю окошко. А пахнет то весной! И на деревьях сидят черный грачи. Прямо как на картине Саврасова… Тут до меня доходит, что николаевские времена — это же Пушкин! Интересно, поэт уже написал свои знаменитые «Во глубине сибирских руд»? Да и есть ли он в этой реальности вообще? Южинский про него ничего не говорил. Хотя, Александр Сергеевич, кажется, не входил в число декабристов и не был на Сенатской… Надо обязательно разузнать.
Я почувствовал, как внутри меня рождается интерес к жизни. Местной! С запахом конского навоза, грачами, колокольным звоном. Прямо весна в груди. Сердце бьется ровно, мощно…
Возвращаюсь в кровать, немного разглядываю звезду. Спас меня дар. Да и всех нас тоже. Звезда уже не пульсирует, еле светится. Похоже я вчера потратил всю энергию, что успела накопиться. Интересно, по какому принципу звезда набирает свою силу? От природы? Или от источника, где упал метеорит? Надо будет расспросить Южинского.
Заворачиваюсь в уютный кокон одеяла и блаженно прикрываю глаза.
…В следующий раз я просыпаюсь уже в совершенно другом настроении. Никогда не думал, что так приятно проснуться в комнате, наполненной светом. На окне нет зановесок, но я не испытываю от этого никакого дискомфорта. А ведь когда-то недовольно ворчал, если утром окна в спальне были не зашторены. Стоит прожить пару месяцев в сумрачной одиночной камере, и взгляд человека на жизнь кардинально меняется. Думаю, и к еде я теперь буду относится сильно проще. Желудок подает сигнал, что пора бы подкрепиться. Хоть кашей, хоть чем угодно. Даже краюха хлеба с молоком теперь будут в радость.