Четвёртая (СИ)

Вот из-за этих женщин Сольге и поторопилась убраться из третьего круга поскорее — уж больно внимательно начала на неё поглядывать самая старшая.
***
Первым, на кого она наткнулась во дворе замка, был Янкель. Он, пыхтя и отдуваясь, волок за собой упирающуюся Доопти.
— Вот, — пожаловался он, — забралась в механизм Врат Альез. Еле вытащил. Стражники говорят, что она сначала пыталась повернуть рычаг, потом стала грызть канат, который идёт от него к воротам. Укусила меня… А вчера еле успел поймать у самых дверей принцессы Байвин. И не первый раз, между прочим!
От вернувшегося было благодушного настроения не осталось и следа. Проклятая девчонка! Не хватало ещё из-за неё выслушивать претензии Байвин. Сольге покачала головой:
— Я говорила тебе оставить ее там, у пещеры. Теперь уже не выгонишь. Подождём, пока уйдут Сестры, и, раз уж Доопти так хочется в то крыло, попробуем её туда пристроить. А пока запри её, что ли? Пока она ещё что-нибудь не натворила.
Янкель утащил ноющую подопечную в сторону Детского крыла. Сольге не спеша отправилась следом. Сумка приятной тяжестью давила на плечо, бутылочки с порошком «кошачьей спинки» тихонько позвякивали, обещая радость, наслаждение и покой.
Ещё бы как-то передать слова жены травника Байвин… Даже странно, что принцесса-благодетельница, пытающаяся сунуть свой прекрасный нос во все дела Октльхейна, не знает о непорядке, творящемся в городе. Очень странно…
  
Глава 8
 
В королевской голубятне жарко, душно. Ни сквознячка, ни даже малейшего колебания воздуха, только пыль танцует в бледно-пурпурном свете Сестёр. Несчастные птицы больше не расхаживают важно туда-сюда, не курлычут о своём. Забились в углы подальше от вездесущего света, распластали крылья. Хуже всего приходится голубям из северных княжеств — они вообще не отходят далеко от поилки. Один так и вовсе из последних сил разогнал братьев и плюхнулся в воду.
Всё те же птицы, все столько же — ни одной новой. Нет вестей от соседей, ни от ближних, ни от дальних.
Совсем другое дело в тайной голубятне. Чёрный голубь посланника Горто словно и в пути не был. Сидит на жёрдочке, голову держит высоко, гордо, косит золотым драконьим глазом.
Письмо от посланника короткое и тревожное: «Никому не верьте». В левом нижнем углу крохотная красная точка — «Не отвечайте» означает она. Всё. Больше ни слова, ни намёка. Ничего.
Странно, всё очень странно.
Сольге присела на ступеньки, чтобы немного поразмыслить в тишине, но её отвлекло тихое шуршание в кустах — может, кошка, а может, и хорь подбирался к запертым птицам. Сольге подобрала случайный камушек и швырнула, не прицельно — просто на звук. Тот, кто шуршал, метнулся прочь, а Сольге подумала, что как-то крупноваты стали кошки. Или хори.
Окончательно сбил с мысли Хендрик. Налетел, облапил, потащил в укромное место между голубятней и стеной, не очень, между прочим, удобное для уединения — крапива и голубиный помёт не самые лучшие спутники любовников.
Хендрик боролся с завязками на платье, с юбками, перемежая это всё поцелуями. Получалось плохо, потому что Сольге сопротивлялась.
— Уймись, Хендрик! Мне сейчас нужно подумать. Я сама найду тебя позже.
Он не сдавался:
— Нет, мой прекрасный весенний цветок, и сейчас, и ещё много раз позже. Нам нельзя терять времени.
— Да почему?! — Сольге взглянула на небо через его плечо — Сёстры уходить не собирались, напротив, стали немного ближе — и, как могла сильно, оттолкнула любовника.
Хендрик отступил на полшага Оба они замерли, тяжело дыша.
— Милая, говорят, что в городе много недовольных. Люди устали сидеть взаперти. Принцесса Байвин считает, что нужно устроить праздник для поднятия духа.
«Значит, получилось», — подумала Сольге. Не зря она уже который день пыталась донести слова жены травника через всех, кого только можно: через Ийрим, через мастера Сатрена, даже через кухонных мальчишек и помощницу швеи.
Она на мгновение утратила бдительность, и Хендрик снова пошёл в атаку, едва не разрывая завязки, сминая юбки.
 
— Так что за праздник решила устроить Байвин? — хлопая его по рукам, спросила Сольге.
— Как? — губы Хендрика замерли в полширины травинки от её плеча. — Мой весенний цветок, что поднимет дух народа лучше, чем Посвящение? О, Сольге, только представь, какой силой может одарить нас Альез сейчас, когда она так близка!
Сольге обмерла. А Хендрик, вернувшись к начатому, как-то ещё ухитрялся говорить. Всё больше о том, что у них осталось совсем немного времени — после Посвящения его, наверняка, сразу женят. Хотя, конечно, вряд ли сразу. Подождут, пока поднимутся старшие мужчины. А он, Хендрик, поговорит с матерью — может, она позволит ему пока оставаться с Сольге, до ухода Альез. Да и потом, что мешает им видеться после? У него, конечно, красивая невеста, но Сольге он любит. И что плохого, если время от времени они будут видеться?
Платье почти пало под натиском Хендрика. Может быть это, а может быть стебель крапивы, задевший руку Сольге, привёл её в чувство.
— Ты идиот?! О, Сёстры! Какой же идиот! — она отшвырнула от себя любовника и, на ходу натягивая сползающее платье, приводя в порядок завязки, бегом бросилась в покои короля. Хендрик что-то кричал ей вслед, но Сольге не слушала.
Ийрим снова пыталась её не пустить.
— Уйди! — прорычала Сольге, не остановившись даже на секунду.
Король был слишком слаб, чтобы рассердиться, но едва заметное движение бровей, лёгкий намёк на нахмуренность, немного охладили ярость Сольге.
— После ты можешь изгнать меня навсегда, мой король. Но сначала выслушай. Байвин сошла с ума и через несколько дней собирается провести Посвящение.
Можно ли стать бледнее бледного? Толфреду это удалось. Чем напугать того, кто и так близок к звёздам? Разве что тем, что может его с этими звёздами рассорить.
Правила Посвящения были установлены так давно, что нигде и не упоминалось уже, кто именно впервые услышал и записал волю Сестёр. Были они неизменны и строго исполнялись, ибо невозможно было предсказать, чем ответят Альез и Викейру на неповиновение. Запрет на проведение ритуала в присутствии любой из Сестёр был непреложен, и мало кому вообще могло прийти в голову его нарушить. История не сохранила не только имён нечестивцев, но даже и упоминаний о них — одни только смутные намёки, неясные отсылки на что-то ужасное и неотвратимое. За нарушение Перемирия карали люди, за пренебрежение запретом — сами Сёстры. Именно так с древнейших времён толковались эти правила. Об этом, похоже, и подумал король Толфред.
Сама Сольге рассуждала немного иначе: если Альез забирает силу всех своих посвящённых, то кто запретит ей сотворить то же с теми, кто придёт под её лучи сейчас? Юнлейны на время Сестёр оставались единственной защитой Октльхейна, если не считать городской и замковой стражи. Что будет, если и они останутся без сил? Разбойникам и мародёрам плевать на Перемирие. Да и мало ли, что ещё могло случиться…
***
Весть о том, что Посвящения не будет, разнеслась быстро. Байвин отомстила: её свита в красках рассказывала, кто виноват в том, что народ лишился праздника.
За спиной у Сольге зло перешёптывались, мрачно отводили взгляд, если доводилось встретиться с её. В спину не плевали. Даже те, кто знал о королевской немилости, понимали — это дело такое, временное. Да и с воспитанницей своей король всегда разбирался сам — всем другим, даже принцессе Байвин, настрого было запрещено вмешиваться или присваивать себе право на королевское правосудие. И всё же, даже на привыкшую к пренебрежению многих, Сольге нынешнее всеобщее неодобрение давило, мешало дышать, засыпалось песком в глаза, не давая их поднять.
«Пусть так, — думала она, — пусть так. Зато Октльхейн не останется без защиты. И гнев Альез, если её прогневит нарушение правил, не падёт на головы посвящённых, к проступку не причастных. Разве станет Красная Сестра разбираться со своих высот, кто виновен, а кто нет?»