Современный французский детективный роман
Равинель вытер глаза и удивился: и чего это он так разнюнился? Он сел на кровати и позвал:
— Люсьен!
— Ну, что тебе?
Голос был уже обычный, будничный. Он мог поклясться, что в этот момент она пудрится и подкрашивает губы.
— Может, покончить с этим сегодня же?
Она вышла из ванной комнаты с губной помадой в руке.
— Может, увезем ее с собой? — продолжал Равинель.
— Ну, знаешь, голубчик, ты теряешь голову. Тогда нечего было разрабатывать целый план.
— Мне так хочется… поскорее с этим разделаться.
Люсьен еще раз заглянула в ванную, погасила свет и осторожно прикрыла дверь.
— А твое алиби? Знаешь, полиция вправе тебя заподозрить. А уж страховая компания и подавно… Надо, чтобы свидетели видели тебя где-нибудь сегодня же вечером, и завтра… и послезавтра.
— Ну, разумеется, — выдавил он из себя.
— Хватит паниковать! Самое тяжкое позади… Теперь нечего распускать нюни.
Она погладила его по лицу. От рук пахло одеколоном. Он встал, опираясь на ее плечо.
— Ладно. Значит, я не увижу тебя до… пятницы.
— Увы! Ты сам прекрасно знаешь… У меня больница… и потом, где нам встретиться?.. Ведь не здесь же.
— Нет, нет! Не здесь! — вырвалось у него.
— Вот видишь. Сейчас нельзя, чтобы нас видели вместе. Нельзя же все испортить из-за… какого-то ребячества.
— Тогда послезавтра в восемь?
— В восемь на набережной Иль-Глорьет. Договорились. Давай надеяться, что ночь будет такая же темная, как и сегодня.
Люсьен принесла Равинелю ботинки и галстук, помогла надеть пальто.
— Что ты будешь делать эти два дня, бедный мой Фернан?
— Ей-богу, не знаю.
— Найдутся, наверное, какие-нибудь клиенты в округе, которых надо посетить?
— А-а! Клиенты всегда найдутся.
— Твой чемодан в машине?.. Бритва?.. Зубная щетка?..
— Да. Все готово.
— Тогда удираем. Высадишь меня на площади Коммерс.
Равинель подошел к гаражу, а она тем временем закрыла двери, не спеша заперла на два оборота. Тусклый свет фонарей пробивался сквозь белую завесу. Теплый туман попахивал тиной. Где-то там, у реки, трещал с перебоями дизельный мотор. Люсьен села рядом с Равинелем. Тот нервно переключил скорость, поставил машину у тротуара. Потом резким толчком задвинул двери гаража, ожесточенно щелкнул замком, выпрямился, оглянулся на дом и поднял воротник пальто.
— Поехали.
Машина тяжело двинулась, разбрызгивая желтую грязь, липкие брызги которой не в силах были стереть с ветрового стекла неутомимые «дворники». Мимо пронесся бульдозер и тут же скрылся из виду, будто прорывая в тумане светлый туннель, в котором поблескивали рельсы и стрелки.
— Только бы никто не видел, как я выхожу из машины, — прошептала Люсьен.
Вскоре они увидели красный сигнальный фонарь возле Биржи и горящие огоньки трамваев, стоявших у площади Коммерс.
— Высади меня тут.
Она наклонилась и поцеловала Равинеля в висок.
— Не дури и не волнуйся. Ты прекрасно знаешь, дорогой, что это было необходимо.
Хлопнув дверцей, Люсьен вошла в плотную серую стену тумана, чуть дрогнувшую под натиском ее тела. Равинель в одиночестве сжимал подрагивающую баранку. И тут его пронзила уверенность, что этот туман… Нет! Это неспроста… Он, Равинель, сидит здесь в металлической коробке, и словно ждет судного дня… Эх, Равинель… Самый обыкновенный человечишка, в сущности, неплохой, в зеркальце были видны его кустистые брови. Фернан Равинель, идущий по жизни, вытянув руки, как слепой… Вечно в тумане. Вокруг едва различимые, обманчивые силуэты… Мирен… А солнце так и не проглянет. Никогда. Ему не выбраться из тумана, ни конца, ни края туману. Неуспокоенная душа! Призрак! Эта мысль давно мучила Равинеля. Что, если он и в самом деле всего лишь призрак?
Он выжал сцепление, объехал площадь. За запотевшими стеклами кафе молчаливо, как в театре теней, двигались силуэты. Нос, огромная трубка; пятерня; и всюду огни, огни… Огни эти были Равинелю необходимы… Он жаждал света, только свет мог утолить эту жажду его души, наполнить ее тьму. Он остановил машину у пивной «Фосс», прошел через крутящуюся дверь вслед за смеющейся юной блондинкой. И очутился в другом тумане, тумане дымящих трубок и сигарет. Дым растекался между лицами, цеплялся за бутылки, которые разносил на подносе официант. Перекрестные взгляды. Щелканье пальцев:
— Фирмен! Коньяк!
Монеты звякали на стойке и на столах. Неутомимая касса перемалывала цифры. По залу неслись выкрики, заказы…
— Да нет же, три пачки с фильтром!
По бильярдному столу катились шары, легонько стукаясь один о другой. Шум. Жизнь. Равинель опустился на край диванчика, как-то обмяк. «Я, похоже, дошел до ручки», — подумал он.
Он положил руки на столик, рядом с квадратной пепельницей, на каждой грани которой было выведено коричневыми буквами «Byrrh» [1]. Солидно, ничего не скажешь. Такую пепельницу приятно потрогать.
— Что желаете, мосье?
Официант наклонился почтительно и любезно. И тут Равинеля охватило странное озорство.
— Пуншу, Фирмен, — приказал он. — Большой пунш!
— Есть, мосье.
Мало-помалу Равинель стал забывать и прошедшую ночь, и ванную. Ему было тепло и уютно. Он курил ароматную сигарету. Официант священнодействовал как истый гурман. Сахар, ром… Скоро ром вспыхнул, заиграло пламя. Казалось, оно возникло само собой, ниоткуда, и сначала было голубое, а потом рассыпалось дрожащими огненными языками и стало оранжевым. Равинель вспомнил календарь с картинками, который любил рассматривать мальчишкой: коленопреклоненная негритянка под кущей экзотических деревьев у золотистого берега, где плескалось синее море. В пламени пунша он узнавал те яркие, ослепительные краски. И покуда он глоток за глотком пил обжигающий напиток, ему чудилось, будто пьет он расплавленное золото, будто он видит над собой мирное солнце, прогоняющее все страхи, все угрызения совести, тоску и тревогу. Он тоже имеет право жить, жить на широкую ногу, на всю железку, ни перед кем не отчитываясь. Наконец-то он высвободился от долгого гнета. Впервые он без страха смотрел на того Равинеля, что сидел напротив, в зеркале. Тридцать восемь лет. Вид старика, а ведь жить еще и не начинал. Он же ровесник того мальчишки, который рассматривал негритянку и голубое небо. Ну ничего, еще не все потеряно.
— Фирмен! Повторите! И дайте расписание поездов.
— Слушаю, мосье.
Равинель извлек из кармана почтовую открытку. Разумеется, это идея Люсьен — послать Мирен открытку: «Буду в субботу утром». Он встряхнул вечную ручку. Официант вернулся.
— Скажите, Фирмен, какое сегодня число?
— Сегодня?.. Четвертое, мосье.
— Четвертое… Точно! Четвертое. Я же целый день ставил эту дату на счетах… У вас случайно нет марки?
Расписание было грязное, засаленное, на углах пятна. Наплевать. Ага, вот и линия Париж — Лион — Марсель. Конечно, они поедут из Парижа! И непременно поездом! О паршивом автомобильчике больше не может быть и речи! Его завораживали названия, скользившие под указательным пальцем: Дижон, Лион, города вдоль долины Роны… Поезд номер тридцать пять. Ривьерский экспресс — первый и второй класс — Антиб, семь часов сорок четыре минуты в пути… Были и другие скорые, они шли до Винтимилля. Были и такие, что проходили через Модан в Италию. Были составы с вагоном-рестораном, со спальными вагонами… длинными синими спальными вагонами… В облаке сигаретного дыма ему так и виделась все это. Ему чудилось мерное покачивание вагона и ночь за окнами, ясная звездная ночь.
От выпитого во рту остался привкус карамели. В голове словно стучат колеса поезда. Вертится входная дверь, танцуют лучи света.
— Мы закрываемся, мосье.
Равинель швыряет на стол монетки, отказывается от сдачи. Жестом отстраняет от себя все: и Фирмена, и глядящую на него кассиршу, и свое прошлое. Дверь подхватывает его, выталкивает на тротуар. Куда идти — неизвестно. Он прислоняется к стене. Мысли путаются. Почему-то на языке вертится одно-единственное слово — «Типперери». Откуда это «Типперери»? Непонятно. Он устало улыбается.