"Фантастика 2023-134". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Вот ведь…
– И… и что мне делать?
– Ничего, милое дитя. Вернуться к себе и ждать. Просто ждать. – Он протянул руку, и Эва вложила свою, дрожащую. – Все будет хорошо. И уже завтра ты вернешься домой.
Почему-то…
Почему-то все равно не получилось поверить.
Матушка пила чай.
Не то чтобы это занятие было каким-то слишком уж необычайным, просто… Я вот собиралась, выбиралась. Добиралась. И добралась.
И…
И по ощущениям будто снова пустыню пересекла. А она тут чай пьет.
– Добрый день, дорогая. – Матушка ласково улыбнулась и указала на кресло. – Присаживайся. А вы будьте добры, оставьте нас.
Это она горничной, которую ко мне приставили то ли сопровождать, то ли на нервы действовать. Иначе зачем она всю дорогу сопела.
Пыхтела.
И сверлила меня взглядом. Во взгляде этом читалось плохо скрытое возмущение и желание сказать, что, мол, леди так себя не ведут.
И матушке она бы сказала. Даже готовилась. Вон и рот открыла. Закрыла. А потом взяла и присела, чтобы спустя мгновенье просто исчезнуть. За дверью.
– Как это у тебя получается?
– Просто воспитание. – Матушка поглядела на меня с упреком. – А ты о нем, похоже, забыла.
– Ну, я же не нарочно. А Эдди где?
Присесть я присела.
Гостиница, конечно… в Последнем Приюте такой нет. Да что там наше захолустье – небось, во всех окрестных городках ничего похожего не сыскалось бы. Этакую роскошь не в каждом борделе увидишь.
Ну… я не то сказать хотела.
Наверное.
Главное, все блестит, сияет и прямо-таки бьет по нервам излишнею благообразностью.
– Уехал по делам.
Выходит, и у него дела. И у Чарли. И… даже матушка и та чаем вон занялась, разливает по крохотным чашечкам, голубенькими цветочками расписанным.
– Возможно, что весьма скоро мы переедем.
– К-куда? – Сердце екнуло.
Переедут?
Или уедут?
Домой? Может, не совсем, землю-то сдали, но… но отсюда? А я тогда как? Одна останусь? Я не хочу, чтобы одна!
– Мне от тетушки дом остался, – невозмутимо произнесла матушка. – В наследство. Эдди должен его осмотреть, и если дом в приличном состоянии, а я весьма на то надеюсь, в него и переедем. Это недалеко.
Фух.
Аж дышать легче стало!
– Вот, дорогая. – Она протянула мне чашечку с блюдцем. – Выпей. Ты выглядишь взбудораженной.
– Я…
Я взяла чашечку. И блюдце тоже. И снова ощутила голод, который в последнее время, кажется, испытывала почти постоянно. Сейчас вот тоже в животе заурчало.
Но дело не в этом.
А в том, что сказать?
Что мне там не рады? Что не любят? Не ценят? Что хотят запереть где-нибудь подальше от их драгоценного высшего света? Что маменька Чарльза хотела бы иную невестку?
А сестрица вовсе меня открыто ненавидит?
Что сам Чарльз исчезает, а если и появляется, то ненадолго и какой-то… другой?
Чужой.
Незнакомый.
И этот незнакомец бесит несказанно. Но я держусь.
Я не сказала ничего, только чай пригубила. Надо же, какая гадость.
– Почему его здесь так заваривают? – спросила я. – Будто жалеючи?
Матушка поглядела на меня поверх чашки. Но ответила:
– Отчасти именно поэтому. Некогда чай был весьма дорогим напитком. И сейчас хороший чай довольно дорог, хотя и не настолько. А еще крепкий горчит, и это нравится далеко не всем.
Даже чай нравится далеко не всем. Что уж о людях говорить?
– Вот и разбавляли молоком, сахар добавляли для сладости. А потом как-то и привыкли.
Да и ладно, чай как чай.
Зря я придираюсь. Все не та трава, которую мы дома пили последние пару лет. Я уж и вкус-то чая позабыла. А ворчу. Или это от нервов все?
Матушка…
Хоть бы спросила. Если бы спросила, я бы сказала, что… что мне плохо. И я понятия не имею, что мне делать. Или не делать? И как сделать так, чтобы все не разрушить. И как понять, не поздно ли это делать? Может, все уже и рухнуло? А я не заметила.
И…
И мы пили чай.
Молча.
– Возможно, ты не откажешься разделить со мной обед? – поинтересовалась матушка и улыбнулась хитро. – У тебя в животе урчит.
– Громко?
– Очень.
– И неприлично.
 
– Именно. – Ее улыбка была светлой. И… и она сама изменилась. Нет, платье осталось прежним, старым, с выцветшими рукавами, дважды, если не трижды, перелицованным. И я помню, как она его шила.
И…
И прическа. Матушка всегда зачесывала волосы гладко, и в косе ее светлой блестели нити седины.
Но все-таки – почему она кажется такой… такой уместной в этом вот кресле? Среди позолоты, блеска и пафоса? Почему выглядит так, что поневоле забываешь и про платье, и про прическу, и про то, что драгоценностей у нее нет, обручальное кольцо и то заложено.
И…
– Не откажусь, – вздохнула я. – Это нормально, постоянно хотеть есть? А еще она меня овсянкой уморить пытается!
– Травит?
– Нет. Но ты бы попробовала ту овсянку!
– Милли. – Матушка глянула с укоризной. – Овсянка весьма полезна для цвета кожи. И волос.
– У меня и без нее нормально и с цветом кожи, и с волосами. И… и на обед вареная рыба! Два листика салата! Кусочек хлеба. Вот такусенький! – Я показала пальцами размер этого хлеба. – «Леди пристала сдержанность». Не знаю, как леди, но я скоро подохну на этаких харчах!
– Милли…
– Извини, мама. Это просто…
– Тяжело?
– Да.
– И хочется сбежать?
Хочется. Еще как. Почему все сказки заканчиваются на «жили долго и счастливо»? Но ни в одной не говорится, как именно? Или просто потому, что сказке лучше сказкой оставаться?
– А ты…
– Мне тоже хотелось после замужества, – матушка вздохнула. – Наверное, если бы не некоторые… обстоятельства, я бы и сбежала. Но бежать было некуда. Знаешь, я ведь привыкла, что вести дом – это отдавать приказы слугам. Проследить за экономкой. Забрать домовые книги. И с кухаркой обсудить меню на неделю. Леди нет нужды брать в руки тряпку и самой вытирать пыль. Или ощипывать кур. Или… Нет, поначалу-то в доме слуги имелись. Конюхи. И еще женщина, которая следила за порядком. Я ей не понравилась.
Странно было слушать такое.
– И она постоянно пакостила. Подавала холодный завтрак. Или готовила вовсе не то, что сказано. А когда готовила по моим рецептам, то получалось что-то совершенно несъедобное. И она всегда подчеркивала, что я настояла. Никто ничего не говорил, но мне было до ужаса стыдно. Твой отец… ему никогда не нравилось сидеть дома. И в какой-то момент я поняла, что осталась одна. На краю мира. В доме со стариком, который слишком занят тем, чтобы сохранить хоть что-то от былых богатств, и слугами. Это было тяжело.
Матушка поднялась к отделанному серебром рогу.
– Обед… обильный?
– Да. Если… леди это позволено.
Она чуть кивнула. И взяла рог. Странно это – говорить в коровий рог, пусть отполированный до блеска и украшенный серебряными узорами. Даже камушки вделали. Но все равно…
– Прогресс. – Матушка вернулась на место. Она присела и разгладила юбки.
– У меня не тот цвет лица, – пожаловалась я. – И волос.
– И еще ты слишком высокая.
– Про это не говорили.
– Не волнуйся, еще скажут, – утешила матушка. – И про рост, и про вес, и про форму ушей.
– А с ней-то что не так? – Уши я потрогала, убеждаясь, что вроде больше не стали.
Они даже не оттопыренные. Нормальные у меня уши.
– Ничего. Как и со всем остальным. Просто повод.
Повод… стало быть, просто повод.
– Ты слишком другая, Милли. – Матушка поглядела на меня с сочувствием. – И я в свое время была такой же. Чересчур нежной. С кожей, которая моментально обгорала на солнце. С такими руками, что сразу покрывались мозолями, стоило взяться за тряпку или веревку. И мозоли долго не заживали. Я простужалась от малейшего дуновения ветерка и маялась от жары. Мерзла по ночам. Днем же яркое солнце вызывало головные боли. Меня ужасали люди, среди которых я оказалась. Особенно женщины. Резкие. Наглые. Они смеялись над моими манерами. Оказалось, что мне врали и манеры вовсе не так уж важны. Порой важнее умение стрелять.