Любимец женщин
Но в тот момент я должен был ждать, и я ждал – нетерпеливо, мучаясь от беспомощного сострадания. На вопрос о возрасте она ответила: "Почти девятнадцать". Ровно столько я дал тогда и себе. Я предстал в собственном воображении большим и сильным, как теперь, но бедно одетым, то есть насколько может быть беден юноша, выросший без отца и добравшийся сюда пешком из своего далекого Прованса, – юноша, у которого все имущество состоит из вышеупомянутой шпаги, а вся надежда и опора – выгравированный на ее клинке девиз:
AD MAJOREM DEI GLORIAM [К вящей славе Божией (лат.)].
Прибыв в Руан двумя днями раньше, когда там были только англичане и бургундцы, я сумел пробраться в замок, смешавшись с монахами: я спрятал лицо под просторным капюшоном накидки, как Эррол Флин в "Робин Гуде". Ночевал я в замке, устроившись в темном закутке двора, питался тем, что слуги подадут.
Я вновь увидел Жанну на следующем допросе, и она опять заметила меня. Потом я стал приходить каждый день, смешавшись с толпой, и, хотя я всякий раз вынужден был кочевать с места на место, Жанна умудрялась найти меня с первого же взгляда. Он светился верой в меня и благодарностью за мое присутствие, хотя, по сути, я почти ничем ей пока не помог.
Но, увы, начиная с 10 марта под каким-то надуманным предлогом, а на самом деле с единственной целью увеличить страдания узницы, подлец Кошон распорядился перенести заседания в другое место. Из ходивших слухов я понял, что впредь епископ будет допрашивать ее в тюрьме в присутствии только двух заседателей и двух свидетелей.
Разлученная со мной, она, конечно, подвергалась еще большей опасности; и мое бессилие стало мне еще отвратительнее. Наплевав На все предосторожности, я изготовил фальшивый пропуск с подписью епископа; его обладателю канонику разрешалось посетить узницу, чтобы исповедать ее. Той же ночью я постучался в ворота главной башни замка, где в подземелье томилась Жанна. Когда открывший мне негодяй, взглянув на пропуск, посторонился, я понял, что исполняю Божью волю. Спустившись по ступенькам, я, полагаясь во всем на Всевышнего, попал прямо в сырой коридор, где находилась камера.
Пятеро вооруженных стражников неусыпно охраняли несчастную, не давая ей покоя ни днем ни ночью; но я знал об этом не хуже всех обитателей замка и потому выбрал для своего посещения время, когда их оставалось лишь трое: двое других – с пятью шлемами – отправлялись за супом.
Я снова показал подложный пропуск. Сжимая шпагу под накидкой, я вслушивался в тарабарщину стражников: говорили они долго, но я, владевший тогда лишь родным французским да немного латынью, ничего не понял. Однако, как я уже заметил, мне помогало само небо. В конце концов караульный, у которого хранились ключи, отпер замки камеры, и я вдруг очутился перед той, которую решил защищать.
Разве можно забыть этот миг? Представьте себе мрачную каморку: сырые каменные стены, грубо отесанный деревянный лежак – и больше никакой мебели; узкое слуховое окно – и больше никакого источника света, да и этот – вровень с землей, в глухом, безлюдном углу двора. Под этим окошком и стояла юная уроженка Лотарингии; на ней неизменная – другой я не видел – мужская одежда, прекрасный лик обращен вверх, к единственному кусочку белого света, приветствуя меня улыбкой величайшего облегчения. И я понял: она ждала меня все это время.
Я бросился к ее ногам, не думая о стражниках.
– Жанна! – воскликнул я. – Чтобы быть рядом с тобой, я пересек границы Времени. Если считать по обычным меркам, то меня еще нет, я появлюсь на свет только через пятьсот лет: но твои страдания изранили мое сердце, вытеснив мои собственные: я забыл о карцере и бросивших меня родных; я жажду спасти тебя вопреки всем законам здравого смысла!
Нимало не смущаясь от таких речей, Жанна положила закованные в цепи руки мне на плечи.
– Тише, монсеньор, тише, – промолвила она. – Сказанное тобою мне известно – я слышала Голос. Исполняй же волю Божью.
– Получив сей приказ, я поцеловал висевший у нее на шее крест с двумя перекладинами и приготовился к сражению, откинув капюшон и вынув шпагу на глазах изумленных негодяев. Камера была тесная: им всем разом на меня не напасть и с копьями своими толком не развернуться. Я мигом проломил череп первому; не расстанься он со своим шлемом ради похлебки, может, остался бы жив; я пронзил сердце второму – он был без доспехов. Покачнувшись под тяжестью третьего, что завопил как сумасшедший, поднимая тревогу, я отчаянным усилием перекинул его через себя. Он рухнул навзничь у стены, уже забрызганной кровью, и я проткнул его шпагой.
Не теряя ни секунды, я выхватил ключи из кармана первого стражника и расковал цепи Жанны. Наблюдая за кровавым побоищем, она все молилась о душах своих мучителей, приговаривая:
– Ведь я же их предупреждала, что отдадут душу дьяволу.
Мы выбрались из камеры. И тут вышла заминка: куда бежать, в какую сторону?
– Идем туда, куда меня водили столько раз, смелее! – промолвила Жанна, взяв меня за руку о, как нежны были ее пальцы!
Мы побежали по лабиринту коридоров замка. И, как оказалось, вовремя, потому что за нами по пятам – броском копья достать можно – уже гналось войско винчестерское, сотрясая лестницу главной башни. У меня кровь в жилах застыла – но не от бряцания оружия, а от бешеного лая собак, которых они пустили в погоню.
Мы все бежали и бежали не переводя дыхания – то налево, то направо по лабиринту темных коридоров, на миг освещаемых факелами, – и я чувствовал, что та, которую я любил больше жизни, при всей своей доблести слабела, повисая у меня на руке.
И вдруг мы очутились на перекрестке коридоров, один из которых кончался вдалеке зияющим ночным небом: лаз невелик, но для хрупкой девушки в самый раз. Я остановился, весь дрожа от волнения. Мне показалось, что мы оставили преследователей чуть позади:
– Дальше пойдешь вон в ту сторону. Обо мне не думай. Прошу тебя об этом, насколько вправе просить. Я отвлеку их.
"Нет, нет", – говорили ее прекрасные опечалившиеся глаза, но я осмелился на прощание подтолкнуть ее вперед, и мы двинулись в разные стороны.
А на прощание мы посмотрели друг другу в глаза.
– Мой славный спутник, друг мой, милый мой, – промолвила она, и слезы выступили у нее на глазах. – Да хранит тебя Господь, владыка всего сущего на земле Он щедро оделил наш народ – доблестных и преданных французов – всем, о чем я Его молила, так пусть же Он дарует мне новую встречу с тобой в Его Царствии.
И она, повернувшись, побежала по коридору: ее мрачная громадная тень заскользила по стенам. А я, задыхаясь от приступа нежности и отчаяния, пожелал себе удачи и пустился со всех ног в обратном направлении – вслед мне уже несся лай собак".
БЕЛИНДА (8)
К концу рассказа Тони уже давным-давно забыл о рояле. Я эту сцену как сейчас вижу: поздний вечер, рояль, лампа, рядом африканка Зозо, Мадам, Мишу и двойняшки – в общем, обычная компания плюс Мадам, присоединившаяся к нам тогда, и даже Джитсу. От волнения у всех перехватило дыхание. Наступила долгая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов над стойкой бара. От напряжения у меня даже заболело горло – как и у остальных. Наконец Ванесса и Савенна прошептали разом:
– Ну а дальше?
Тони поднял на нас глаза, перед которыми все еще стояли картины средневековья. В задумчивости он не сразу понял вопрос:
– Что дальше?.. А дальше англичане постарались не уронить своего достоинства! Они сожгли ее!
И он ударил по клавишам так, что у нас в ушах зазвенело.
Несмотря на безусловно необыкновенную память Белинды, есть подозрение, что она не могла самостоятельно пересказать вышеизложенную историю ее любовника – во всяком случае, подобным языком. Поскольку в свое время я сама слышала эту историю из тех же уст, то решилась объединить мои и ее воспоминания, чтобы максимально достоверно восстановить содержание. (Примечание Мари-Мартины Лепаж, адвоката при Апелляционном суде.)