Ученик лоцмана (СИ)
Я недоумённо поднял брови, рассчитывая на объяснения, но их не последовало. Ну… не бросать же собачендру одну на острове, не разлучать с явно любимым хозяином? На такую жестокость я способен не был — а потому мы вдвоём взялись за пропущенный вдоль бортов шнур, сдёрнули надувнушку с песка (собака при этом ещё раз коротко тявкнула и улеглась на дно лодки, положив морду на подобранные лапы), забрались сами. При этом незнакомцу пришлось откинуть полу своего брезентового плаща, и я увидел на ремне поясе что-то вроде поясной кожаной сумки — тонкой работы, украшенной тиснёным узором и снабжённой позеленевшими от морской воды медными застёжками и такими же медными ободками по кромкам. Крышка её была украшена накладной чеканной фигурой, тоже медной; в изображении я, приглядевшись, узнал стилизованный силуэт кальмара с хвостом, похожим на зазубренный наконечник копья и, раскинутыми в стороны усаженными присосками щупальца. Формой сумочка была полукруглой, размер позволял вместить парочку не слишком толстых книг обычного формата или, скажем, несколько алюминиевых тарелок, вложенных одна в другую. Вещь была крайне необычной, и так же слабо вязалась с прочим обликом «спасённого» — подобным изделиям место на фестивале ролевиков-толкиенистов или, скажем, исторических реконструкторов, которые начали с некоторых пор появляться на просторах нашей родины, но уж никак не на поясе беломорского рыбака…
Пока я гадал над очередной странностью, незнакомец устроился на центральной банке, потрепал собачонку по загривку (та довольно заурчала в ответ и лизнула его руку) и взялся за вёсла. Я одобрительно кивнул — есть желание, пусть гребёт, препятствовать не буду, — и указал на покачивающийся на мелкой волне метрах в двухстах от берега «Штральзунд».
III
Контур острова Костьян выплыл и-за береговой сопки примерно через полтора часа — высокий, изломанный, в отличие от плоских луд, которыми изобиловали прибрежные салмы. Дошли мы несколько быстрее, чем я ожидал, и всё благодаря моему новому попутчику. Посидев примерно с четверть часа без дела, он предложил мне поставить в помощь движку паруса. «Ветер попутный, сказал он, побежим быстрее, а со снастями я управиться помогу.» Я согласился — остаток пути предстояло проделать без метаний по вехам и створовым знакам, почти что по прямой, одним, левым галсом — а ветерок, разошедшийся к баллов до четырёх и задувал в полный бакштаг, веселя мое сердце убеждённого марсофлота.
«Штральзунд», как и прочие боты серии «СОЛ-800» нёс на двух своих мачтах парусное вооружение гафельного кеча, состоящее из четырёх парусов. Основной, грот, верхняя и нижняя шкаторины которого крепились к гафелю и гику; большой стаксель в виде узкого треугольника, острым концом обращённого вверх и ставящийся на грота-штаге, снасти, оттягивающей к носу грот-мачту; кливере — ещё одного треугольного паруса, который полагалось ставить на кливер-штаге, идущем от топа мачты к кончику бушприта, и наконец, вспомогательной бермудской бизани, которую ставят довольно редко, когда предстоят частые лавировки при слабом ветре. Сейчас я решил обойтись гротом и стакселем, о чём и сообщил попутчику. Он кивнул и на удивление ловко взялся за дело — распустил штертики, притягивающие гафель вместе с уложенным складками парусом к гику,отдал и в несколько рывков выбрал грота-фал, подтягивая гафель вверх. Грот, трапециевидный парус площадью примерно в пятнадцать квадратов заполоскал, перекинув гик на подветренный борт, пока «попутчик» не выбрал втугую топенант-гик и грота-шкот. Вообще-то на яхтах современной постройки для этого служат особые лебёдки, прилично экономящие силы и позволяющие при необходимости работать одной рукой, но «Штральзунд», как и его систер-шипы был оснащён с претензией на стиль «ретро» — а потому снасти приходилось тянуть по старинки, а крепить на обычные деревянные утки и кофель-нагели. Незнакомец управился с этим буквально в несколько движений, так что я не мог не оценить его опыт в обращении с парусной оснасткой и особенно искусство в вязании узлов — они словно сами возникали под его заскорузлыми жёсткими даже на вид пальцами.
«Штральзунд» вздрогнул всем корпусом, накренился на правый борт и пошёл быстрее — энергия ветра прибавилась к невеликим лошадиным силам дизелька. Я одобрительно крякнул и убавил обороты.
Выбрав слабину так, чтобы полотнище грота не полоскало, мой попутчик взялся за стаксель и обошёлся с ним так же быстро и умело. После чего завёл оба шкота на утки и уселся на наветренный борт, и я заметил, что место он выбрал так, чтобы иметь возможность видеть, что происходит у нас по курсу, на пару кабельтовых вперёд — мне-то обзор закрывала рубка и задранный полубак с бушпритом и висящей под ним верёвочной сеткой. Что ж, предосторожность нелишняя — отлив уже в самом разгаре, и не хватало ещё налететь на полном ходу на притаившийся под водой камень, или притопленное бревно, из числа тех, что десятками тысяч выносит каждый год в море Северная Двина. Впрочем, торопиться особо некуда — «Штральзунд» весело бежит в нужную сторону, никаких видимых препятствий не было, и я уже начал прикидывать, как лучше будет заходить в бухточку за островом, где располагалась наша якорная стоянка. Пожалуй, стоит обогнуть Костьян мористее — так получится слегка дольше, но зато не придётся лавировать среди луд, во множестве рассыпанных под берегом, обращённым к материку. И тогда можно будет, выйдя на открытый простор, обращённый с сторону залива, сделать поворот оверштаг, потом привестись к ветру — и добежать до места красуясь собой, в крутой бейдевинд, с сильным креном, неся на форштевне высокий белопенный бурун. Я ещё раз прикинул расстояние и направления ветра и течений: так, этим галсом мы будем идти ещё четверть часа, а потом надо готовиться к повороту. Учитывая недостаток рабочих рук на судне — операция не самая простая. Но беспокоиться не о чем — добровольный матрос уже доказал свою высокую квалификацию.
— Вижу, вам приходилось ходить на парусных судах? — спросил я, вынужденно повысив голос — приходилось перекрикивать громкое шипение и барабанные удары волн в деревянный корпус. — На крейсерских яхтах, или на чём-то посерьёзнее?
— Мне на всём приходилось ходить. — отозвался он. «Штральзунд» как раз вырезался за Костьян, и ветер резко зашёл к норду. Грот захлопал, заполоскал — я налёг пятой точкой на румпель, а мой попутчик принялся торопливо выбирать шкоты. Теперь мы шли по-прежнему, левым галсом, но гораздо круче к ветру — соответственно, увеличился крен, и волны нет-нет, да захлёстывали планширь.
— А это что, там, маяк? — внезапно спросил он и вытянул руку в сторону дальнего берега. Собака при этом его жесте выскочила на крышу рубки и сделала в указанном направлении стойку — точь-в-точь, как сеттер на дичь, ушки торчком и даже свёрнутый бубликом хвост немного распрямился, и нервно подрагивает. Я пригляделся — далеко, на фоне острова Великий, что отделяет Великую Салму от Кандалакшского пролива, мигала крошечная световая точка.
— Маячный буй, автоматический. — я искоса глянул на карту, которая лежала на откидном столике, придавленная пружинным зажимом, буй был помечен на ней красным крестиком с трёхзначным номером. — Отмечает судовой ход для крупнотоннажных судов. Ходя тут иногда до Пояконды и обратно — хотя, какие они крупнотоннажные, смех один. Вот в Кандалакшу здоровенные дуры тянутся, но не здесь, далеко, по ту сторону островов.
Он помолчал несколько секунд, словно оценивая сказанное, проверил, надёжно ли крепится на утке шкоты, и полез под полу плаща — в ту самую замеченную мною давеча поясную сумочку. Наощупь открыл и, зацепив тремя пальцами, извлёк на свет небольшой предмет, блеснувший на солнышке хрустальным оптическим стеклом и полированной тёмной, старинной даже на вид, бронзой.