Рубеж (СИ)
— А спор этот решения не имеет, — сообщил я. — Славянофилы с западниками уже два столетия спорят, а толку мало. Может, когда-нибудь спор и разрешится, но не сейчас. Но главное, Петр Алексеевич — и славянофилы и западники сходятся в том, что твои реформы сыграли огромную роль для страны.
— Да знаю я, все я знаю, — отмахнулся император. — Или думаешь, если я умер, так за событиями не слежу? И газеты почитываю, и книги, и даже фильмы смотрю.
Ишь, какая на том свете насыщенная жизнь. Газеты и книги читают, фильмы смотрят. Но завидовать пока не стану.
— Но я не про то тебя наследник хочу спросить, не про то… — Основатель империи задумался, потом принялся обшаривать карманы. Отыскал в одном трубочку, отчего-то уже набитую табаком, а из другого вытащил… зажигалку, напоминавшую дешевые китайские зажигалки моего времени. Увидев мое удивление, пояснил: — Так ведь удобнее же, нежели спички.
Ага, он про спички. А где традиционное огниво? Где кремень с кресалом? В крайнем случае — мог бы вытащить из камина уголек. Ну а вообще, курить вредно, особенно трубку.
Но Петр Алексеевич лишь с наслаждением затянулся и выпустил из ноздрей едкий дым. Ну вот… А я слышал, что если курят трубку или сигару, то не затягиваются.
Василий, лежавший спокойно, тоже отреагировал на дым. Соскочил с коленок императора, фыркнул, а потом, посмотрев на меня (показалось или нет, что подмигнул?) и пошел. Пошел так, пошел и… пропал. А как он вообще-то вошел? Ишь, шляется между мирами и пофиг ему.
— Так вот, император Всея Руси Александр четвертый, — без насмешки обратился ко мне Петр Великий. — Как ты дальше-то собираешься жить?
— В каком смысле? — не понял я вопроса.
— Ну вот, прогонишь ты супостата с земли нашей, а что потом?
— А потом станем бить врага в его логове, — ответил я. — Берлин нужно брать, Париж. Поучим европейцев хорошим манерам, чтобы надолго отучились на Россию ходить.
— Ну, хорошо, Париж с Берлином ты возьмешь, а дальше-то что? Объявишь, что Российская империя теперь от Тихого океана и до Атлантического простирается? Германскую империю, Французскую республику — а можно заодно и Австрияков, в Российскую империю включить?
Елки-палки, а ведь хороший вопрос император задал. Возьму я две европейские столицы, а что мне дальше-то делать? Я со своими министрами пока так далеко не заглядывал. Но Европу включать в состав империи точно не стану.
— Для начала нужно эти страны завоевать, — начал я объяснять, сам потихонечку формулируя для себя программу действия. — Разбить врага, подписать с побежденными пакт о капитуляции, обозначить условия. Потом, разумеется, обустроить оккупационную администрацию, разоружить армию. Контрибуцию нужно назначить, чтобы расходы компенсировать, а ещё репарации, чтобы было на что Польшу и Белоруссию восстанавливать.
— Я ведь наблюдал за тобой, вернее — за твоими газетами, за армией. Почему-то такое сложилось впечатление, что для тебя Польша — вроде и не родная. Что ты ее и Прибалтийские земли за часть империи не считаешь? Вон, за белорусов с хохлами твоя армия, по твоему приказу зубами грызлась, а ляхов с чухонцами оставили, глазом не моргнули.
И что тут сказать? Здешний Петр Великий живет в этой реальности, а я-то помню Польшу и Прибалтийские Вымираты в своей. Наверное, я не совсем прав. Для императора все подданные — это его подданные, без дележки. А вот, поди же ты…
— Война так внезапно началась, что пришлось чем-то жертвовать, — ответил я. — Но все обратно вернем, до вершка. А Польша да Прибалтика, они и на самом деле мне не родные.
— Эх, темнишь ты что-то, Александр, ну да ладно, это твое дело, — хмыкнул Петр великий, выпуская очередную струю вонючего дыма. Вон, Васька-то какой молодец. Взял и ушел, а я тут сижу и нюхаю.
— Так ведь и ты темнишь, Петр Алексеевич, — отозвался я. — Ты вот меня расспрашиваешь, нет бы что-то сказать, посоветовать. Или тебе тоже советы давать нельзя?
— А какие я тебе могу дать советы? — хохотнул Петр Алексеевич. — Я же ведь умер триста с лишним лет назад. Что я такого могу знать, чтобы тебе неизвестно было? Предложить твоим солдатам вместо зенитных орудий из чугунных пушек по самолетам стрелять? Или вести армию в штыковую атаку на пулеметы? К ранам лопух прикладывать вместо повязки? А посоветовать тебе интендантов в тюрьму сажать, так ты их и так сажаешь.
Что же, честно, по крайней мере. Но мне бы пора. На императора Петра, кумира своего детства и юности посмотрел, нужно к делам возвращаться.
— Подожди, Александр, не торопись уходить. Время, которое ты здесь провел, оно никуда не денется. Выйдешь из зеркала спустя секунду, как ты в него зашел.
Любопытно. Когда я впервые вошел в Чертоги, то потратил минут десять. И это время мне никто не возместил. И со своим двойником полчаса в Зазеркалье обернулись теми же тридцатью минутами в реале. А тут, Петр Великий может останавливать время?
— Петр Алексеевич, а ты со временем можешь договариваться? — поинтересовался я.
— Со временем не договоришься, — покачал головой Петр. — Вот, взаймы ты его можешь взять. Только потом расплачиваться придется во много раз больше. — Видимо, увидев мое испуганное лицо, император опять хохотнул. — Да ты не бойся. Это я сейчас время взаймы беру, а мне отдавать есть чем. Но если хочешь, могу и тебя научить… Но ты не больше десяти минут можешь взять.
— То есть, смогу останавливать время на десять минут?
— Время, Сашка, остановить нельзя, но тебе и другим может показаться, что оно остановилось. Просто, эти десять минут пройдут для тебя быстрее, чем для других. Но отдавать потом ты должен не десять минут, а год. Согласен?
— Конечно согласен.
— Кто знает, может десять минут потом мне не год сминусуют, а десять добавят?
— А ты уверен?
Что-то император стал слишком серьезен. Кстати, а уж не обладал ли Петр Великий и в самом деле таким даром, как остановка времени? Ведь не случайно же он так много совершил, чего другому человеку не удалось бы. А может, оттого-то он так рано и ушел? Хотя… Разве десять минут что-то решило бы?
Я кивнул.
— Тогда держи. Но помни, что десять минут ты можешь взять только один раз. Возьмешь второй — у тебя уже не год выйдет, а вся оставшаяся жизнь.
А что держи-то? Я ничего не почувствовал, а Петр лишь ухмыльнулся. И пояснил:
— Когда нужда заставит эти минуты взять — тогда и поймешь. Но Сашка, еще раз запомни — только один раз!
Ничто не кольнуло, нигде не торкнуло. Похоже, император говорит правду. Закончив курить свою вонючую трубку, Петр Алексеевич спрятал ее в карман (не загорится?) и сказал:
— Но я тебя о другом хочу спросить. Не знаю, ответишь ты мне, или нет. А вдруг эти мои вопросы тебя на какие-то мысли наведут?
— Так уж как сумею.
— Так вот, понимаю, что Европу ты очень не жалуешь, и союзников в ней не ищешь. На Восток свой взор обернул, османам помогаешь, с китайцами пытаешься дружбу водить. А не боишься, что потом с Востока беда придет? Ты же историю-то должен знать, все беды с Востока к нам исстари приходили.
— В какой-то мере боюсь, — признался я. — Османская империя, если укрепится, то быстро про все хорошее позабудет, тут даже жена-турчанка не поможет. Но если Турция силу чувствует, она не опасна. А мы останемся такой силой. Поэтому, с Турцией можно торговать. А числить ее в друзьях? Зачем это нужно? Главное, чтобы врагом не стала. А вот Китай — у него огромный потенциал. Сырье имеется, земли изрядно, а главное, что народ трудолюбивый. Китай добро долго помнит и нам много что полезного может сделать. Не сейчас, а потом и, неважно, через десять лет это будет, или через пятьдесят. Ты, Петр Алексеевич, когда окно в Европу прорубал, о завтрашнем дне думал, верно?
Император не клюнул на мой неуклюжий комплимент, а покачал головой:
— Нет, что-то ты определенно темнишь. Кажется, знаешь что-то такое, чего другим неведомо. Жаль, князя Ромодановского тут нет, на дубу бы тебя подвесил, все бы открыл. И не посмотрел бы, что ты император.