Рысюхин, ты что, пил? (СИ)
— Четырнадцать, Зося Марковна.
— Тем более, Ядя, тем более…
Пока кухарка завершала какую-то загадочную манипуляцию (вот что там можно так старательно делать, если сало уже порезано, а сковорода ещё не нагредась?) и вытирала руки о фартук, бабушка налила все три рюмки. Себе примерно половину, Яде — полную настойки, мне водки. Служанка, подойдя к столу, садиться не стала, чем заслужила чуть заметный одобрительный кивок бабушки. Та произнесла:
— Хорошего тебе посмертия, сынок. Пусть Рысюха примет тебя ласково.
Тётка Ядя лихо махнула свою стопку, закусила капусткой и вернулась к плите, тихо промолвив:
— Покойтесь с миром, Викентий Юрьевич, хороший вы были хозяин.
Я вспомнил, как в первый и единственный раз пил водку — после стычки с крысюками и заранее передёрнулся. Правда, после выпитого потом стало легче, тепло и приятно. Задержав дыхание, сделал глоток из рюмки. На мгновение появилась мысль выпить как следует, чтобы хоть на вечер забыть все проблемы, но в ушах как наяву прозвучал папин голос:
— Запомни, Юрка, водка не решает никаких проблем и никому ни в чём не помогает. Она не смывает стыд и не облегчает горе. Она только откладывает решение проблемы и тем самым как правило делает её тяжелее. Не верь водке, она обманет, и облегчение от неё ложное и краткое. А потом обязательно придёт похмелье — и от выпитого, и от не решённого.
Так что я решил не поддаваться соблазну, хотя бы в память о папе, и ограничиться одной, максимум — двумя рюмками. Бабушка мелкими глотками, морщась выпила налитое себе, а потом вдруг спросила:
— Юра, ты что, уже пил водку?
Пришлось рассказать о том случае в лесу. Я старался делать упор на том, что всё прошло быстро и легко, и совсем не страшно, упирая на то, как выгодно получилось по трофеям и на тупость монстров, которые использовали золотой самородок для метания из пращи. Но бабулю, похоже, провести не удалось. Она у меня далеко не дура и поняла, что если бы всё было так легко и просто, то батя не стал бы меня потом водкой отпаивать. Потом я рассказывал о нашей поездке и обо всём, что случилось в конце её и после того. Только про сотрудничество с жандармерией я пока умолчал — тётка Ядя, подав горячее, так и сидела в сторонке, около разделочного стола и внимательно слушала. Решил, что прежде чем пускать такую новость в массы, надо посоветоваться с бабушкой, как и через кого это лучше сделать. Что утаить не удастся, сомнений не было — до первой телеграммы все эти секреты.
Потом Ядвига всё же ушла к себе, а в воспоминания пустилась бабуля. Она перемежала смешные истории, происходившие когда-то с папой и описания его достижений. Было и смешное, и грустное, и вызывающее гордость. Мы долго сидели на кухне. Бабушка ещё дважды подливала себе по чуть-чуть настойки, я же цедил всё ту же первую рюмку. Расходились мы уже за полночь. Грусть не ушла, но стала какой-то иной, точно, как пишут в книгах — лёгкой и светлой. Хотелось не выть в голос или как-то забыться, а наоборот — сделать что-то такое, чем папа мог бы гордится, если бы был жив.
Бабушка отправилась спать на диван в своём кабинете — сказала, что не хочет в темноте по лестницам лазить, но мне вдруг подумалось, что ей это, наверное, уже просто трудно из-за возраста. Как оказалось, постель мне перестелили ещё вчера, на третий день после моей телеграммы, на всякий случай.
Родная комната показалась какой-то незнакомой, не то из-за темноты, не то ещё по какой причине. Даже не сразу удалось на ощупь раскрыть постель и найти, куда сложить покрывало с неё. В процессе возникла откуда-то мысль, что надо «свет включить». Почему включить, а не зажечь — так и не понял. Опять фокусы дырявой памяти и рваных тонких тел.
Заснул я, вопреки опасениям, практически мгновенно. И сразу понял, что это не сон — я узнал поляну, на которой видел нашу Хранительницу, когда она признавала меня главой рода. Вроде бы тогда было что-то ещё, но что именно — не могу никак вспомнить.
— И не старайся.
А вот и она, моя богиня. Серая, в зимней шубке, несмотря на лето вокруг, Рысь.
— Я закрыла часть воспоминаний до поры. Когда всё вспомнишь — поймёшь, зачем это сделано, я объясняла. Вы, смертные, постоянно везде лезете. Порой это забавно, а порой раздражает, рррр… Умудрились расшатать часть моих блокировок, надо же! В общем, странных воспоминаний и обрывков знаний не пугайся, это нормально, это из-за заплаток на твоей душе. Но ваши фокусы можно и на пользу мне обратить.
— Я готов, Рысюха.
— Конечно. Встретишь своих жандармов — можешь рассказать, что я опять приходила к тебе, проверила цельность души. Остальное они знают, может, и тебе расскажут что-нибудь. Я лишнего говорить пока не буду, неоткуда тебе это знать, так, чтобы подозрений не вызвать. Ещё скажешь, что вспомнил часть того, что было на том хуторе. А именно — что случайно услышал, как Конопельченко бурчал себе под нос, называя студента, который привёз ему траву «Алекс» и «горбоносый». Что-то вроде: «Жадный горбоносый чёрт этот Алекс, столько драть за пучок травы».
— Но я же этого не помню!
— Теперь помнишь. Какая разница, сам это услышал или от меня? Любую проверку на ложь, которую могут устроить смертные, ты пройдёшь — я закрепила воспоминания.
— Можно спросить, зачем это?
— Это нужно мне, остальное тебе знать не нужно, вообще. Да, ещё добавь, что он тогда же ещё шептал: «Надеюсь, травка будет на самом деле с „божественным эффектом“, как этот студент обещал». И не затягивай с этим. Всё понял?
— Да, великая.
— Не льсти зря — мы оба знаем, что до Великой Рыси мне, как тебе до Императора. Твою веру и преданность я и так вижу. И не забудь про учёбу — мне ваша идея с Могилёвом нравится и будет на пользу нам обоим. Всё, спи!
И я уснул — пропала богиня и её поляна, осталось только чувство мягкости и покоя. Как будто я одновременно и плыл, и летел. Ощущение времени тоже размылось, было непонятно, прошло несколько мгновений или несколько лет, но и это меня не беспокоило.
[1] Документальный случай, который произошёл с маминой подругой, приехавшей в гости из Риги в августе 1991-го.
Глава 19
Проснулся я на рассвете, полностью выспавшимся и отдохнувшим. Эмоции тоже улеглись. Это не было тем барьером, как раньше, просто всё ощущалось так, будто события произошли достаточно давно, и я уже отгоревал и отпереживал своё. Надев свои привычный повседневный костюм — тот, что льняной, на лето, спустился вниз. Бабушка тоже встала недавно. Она заметила моё состояние и удивилась вслух:
— Что-то ты сегодня на удивление бодрый, даже не зеваешь. И настроение, смотрю, тоже в порядке?
— Я сегодня ночью Рысюху видел. Она мне кое-что рассказала, дала пару поручений, а потом отправила отдыхать. Наверное, и обеспечила отдых. И ещё… — тут я немного замялся. — Ты, бабуль, не обижайся, но она как-то так сделала, как будто всё, что произошло — случилось уже давно. Печаль и горе по папе остались, и скучаю я по нему очень, но всё такое, приглушённое, словно привычное. Как маму вспоминаю, так и его. Если вдруг у меня настроение слишком хорошее будет, то…
— Да что ты глупости городишь, простите, боги! — Перебила меня бабушка. — Ты что, считаешь, что как минимум год должен ходить в постоянной печали, что ли? Да так и свихнуться можно! Помогла тебе богиня — и хорошо, тебе дальше жить и род поднимать, остальное всё ботва!
Бабуля даже ногой притопнула, для внушительности.
Тётя Ядя ещё не пришла, и сейчас моя единственная родственница возилась с ещё одним экспериментом старика Пырейникова — самоваром с магическим нагревом. Макр, который служил накопителем, мастер упрятал под не слишком удобную крышечку, зато сделал его с возможностью подзарядки. Не так, как с макром животного происхождения — почти не ограничено и с самозарядкой от фона, всего полсотни циклов заряд-разряд, и только при прямой передаче силы от одарённого. Надо было взяться за ручки и направить поток в камень.