Счастливчики (ЛП)

— Спасибо, что встретились с нами, миссис Коллинз, — сказала Эллисон. — Нам очень жаль, что пришлось вас побеспокоить.
— Пожалуйста, называйте меня Кэти, — сказала она и жестом пригласила их присесть на выцветший диван цветочного оттенка, стоявшем в загроможденной мебелью гостиной. Эллисон и Роланд присели, а Кэти заняла место на такого же цвета, как и диван, оттоманке. — Вы были с Оливером, когда он жил в том доме?
— Были, — ответила Эллисон. — Оливер уехал за неделю до моего отъезда. Он ведь уехал в июне 2002, верно?
— Да, совершенно верно, — кивнула Кэти. — Мой муж, отец Оливера, бросил меня, когда Оливеру было восемь. Он не мог больше находиться с ним в одном доме. Почти сразу после этого я потеряла работу, и никто в семье не помогал мне с Оли. С ним было так трудно. Я больше не могла этого выносить. Пришлось позволить штату забрать его.
— Трудно? — спросила Эллисон. — Вы хотите сказать, у него были проблемы с поведением?
— Если так можно выразиться.
— У большинства из нас они были, — сказал Роланд. — Пока папа не помог.
— Ну, ваш папа, конечно, пытался, — сказала она, и Эллисон заметила, как Кэти попыталась улыбнуться. У нее так и не получилось это сделать, но она была ближе к этому, чем раньше.
— Могу я спросить, какого рода проблемы с поведением у него были? — спросила Эллисон. Она никогда раньше не совала нос в чужую личную жизнь, и это было так же странно для нее, как улыбка для Кэти.
— Вы не знаете? — спросила Кэти Роланда.
— У нас в доме было правило, — сказал Роланд. — Правило папы. Не говорить о прошлом. Он хотел, чтобы мы, дети, оставили прошлое позади.
— В твоем прошлом есть вещи, которые ты не можешь игнорировать, — сказала Кэти. — У Оли остались проблемы даже после того, как ваш отец помог ему. Я думаю, что вы не знаете, что он… он убил моего младшего.
Эллисон не смогла заставить себя ответить. Она посмотрела на Роланда, тот был ошарашен и тоже молчал, услышав эту новость.
Кэти закрыла лицо ладонью. В этот момент она казалась скорее измученной, чем опечаленной.
— Он бросил своего младшего брата, Джейкоба… он бросил его об стену. Убил его.
Эллисон ахнула, в шоке прикрыв рот рукой. Кэти говорила обо всем монотонным голосом, почти не вздрагивая, едва моргая. В руках она сжимала свернутый в трубку журнал с рецептами. Пока она говорила, она снова и снова сворачивала, и разворачивала журнал в трубу.
— Джейкоб сильно плакал, — сказала она. — И мне все время приходилось быть с ним. Оли меня очень ревновал. Но Оли не был в этом виноват. Ваш отец, — она указала на Роланда, — он объяснил, что у Оливера проблема вот тут, — она постучала себя по голове. — Опухоль. Она заставляла его делать это.
— Доктор Капелло оперировал Оливера, да? — спросила Эллисон, пытаясь успокоиться.
— Я позвонила ему в офис, потому что одна женщина в органах опеки сказала, что доктор Капелло — волшебник и помогает таким детям, как Оли. И нам нужно было чудо. Он согласился осмотреть Оливера и вылечить ту опухоль. Даже не взял с меня ни цента. И это было… — Кэти замолчала и взмахнула рукой, словно волшебной палочкой. — Ночью и днем позже.
— Что вы имеете в виду? — спросила Эллисон.
— Ну, до этого с Оливером было очень трудно жить. Он все время лгал. Воровал. Наказать его было невозможно. Он сразу же смеялся. И он сводил меня с ума. Он играл со мной. В ужасные игры. То он подходил ко мне и говорил, — Мамочка, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, — и как только я отвечала, что тоже его люблю, он вонзал мне в руку вилку.
Эллисон почувствовала, как у нее скрутило живот. Кэти протянула руку, чтобы показать старый шрам длиной в дюйм, розовый, белый и уродливый.
— Он никогда не был нормальным мальчиком, — сказала Кэти. — С тех пор, как родился. Никогда особо не плакал. Ваш отец сказал, что это плохой знак. Плач означал, что ребенок чувствует то, что должен чувствовать. И он всегда был таким, даже когда был младенцем. Слишком тихим. Знаете, как бомба замедленного действия. Но после операции он уже не был таким. В первую неделю, когда он лежал в больнице, он почти не разговаривал. Просто ел и спал. Однажды днем он попросил Спрайта, я принесла ему Спрайт, и он сказал: «Спасибо, мамочка». И я ждала, что он мне навредит, но он этого не сделал. Он только выпил Спрайт. Затем, через пару дней, он сказал, что сожалеет о том, что сделал с Джейкобом. Он никогда не… — Она поджала тонкие губы. — Он никогда в жизни ни за что не извинялся. Даже ударив собственную мать ножом в руку. Я хотела забрать его домой, но ваш отец сказал, что Оли нужно время, чтобы по-настоящему поправиться. Дом, я, все будет напоминать ему о том, что он сделал. Ему нужен был новый старт. Поэтому он переехал жить к вам в тот дом. Может, мне следовало оставить его там. Возвращение его домой, конечно, не помогло, но я хотела вернуть сына. Я хотела… Я хотела вернуть обоих своих мальчиков. Но я могла взять только то, что могла.
Ее голос был глухим и тонким, как тростинка.
— Я знаю, что это не наше дело, — сказала Эллисон. — Простите, что спрашиваю, но не могли бы вы рассказать нам, как умер Оли? Почему он умер? Какое-то время он был нашим братом. Мы просто… Мы были так потрясены, узнав об этом.
— Я думаю, это моя вина, — сказала Кэти.
— Уверена, это не так, — ответила Эллисон.
— Не знаю, — ответила Кэти. — До операции Оли было наплевать, что я чувствую. Когда я привезла его из вашего дома, он был похож на… — Она щелкнула пальцами, пытаясь подобрать слово. — На губку. Что бы я ни чувствовала, он все это впитывал. И тогда я была очень подавлена. В депрессии. Много плакала. Оли плакал вместе со мной, и даже после того, как я перестала, он продолжал плакать. Каждый день он говорил мне, что сожалеет о Джейкобе. В один прекрасный день ему стало слишком трудно продолжать. Сосед держал в гараже дробовик. Оли нашел его. — Кэти посмотрела на Роланда. — Я должна была послушать вашего отца.
— Что он сказал? — спросил Роланд.
— Он сказал, что я должна оставить Оли у него, — сказала Кэти. — Но он был моим сыном. И я хотела, чтобы мой мальчик вернулся.
Кэти прижалась подбородком к груди. Она не плакала все время, пока они разговаривали. У Эллисон было такое чувство, что она вскрикнула, а потом еще что-то. Она медленно подняла голову.
— Это все, что я хочу вам сказать, — сказала Кэти. — Надеюсь, это то, что вы хотели услышать.
— Я никогда не хочу слышать о страданиях детей, — сказала Эллисон. — Мы не пытались любопытствовать. Дело в том, что кто-то пытался причинить мне вред, когда я жила в доме доктора Капелло. Я упала с лестницы и ударилась головой. Доктор Капелло сказал, что, возможно, это сделал Оливер. Я предполагаю, что он когда-то причинял боль своим братьям и сестрам.
— Только не после операции, — сказала Кэти. — Нет, мэм. Он уже не был тем самым мальчиком. Даже близко.
— Вы уверены? — спросила Эллисон. — Я здесь не для того, чтобы указывать пальцем, но с прошлым Оливера…
— Говорю вам, это был не Оливер. Приехав домой, он случайно наступил мне на ногу и разрыдался. Плакал так долго, что ему стало плохо. Что бы ни делал с ним ваш отец, после этого он и мухи не обидел.
— Вы помните, как привезли его домой? — спросила Эллисон.
— Да, это была… э-э… пятница. 28 июня. Помню, потому что это годовщина моей свадьбы. В тот день я не хотела оставаться одна.
— Я спрашиваю, потому что… перед несчастным случаем кто-то позвонил моей тете. Ей сказали, что кто-то в этом доме хочет моей смерти. Оливер уехал с вами до того, как я упала, значит, он меня не толкал, — сказала она. — Я правда не думала, что это он причинил мне вред, но я подумала… может быть, он звонил отсюда?
— Тогда у нас был только один телефон, — сказала она. — И он был в моей спальне. Не могу поклясться, что он не звонил, но я… я просто не думаю, что Оли имел к этому какое-то отношение. Поверьте, у меня нет никаких иллюзий относительно того, кем и чем был мой сын. До этой операции он бы столкнул свою бабушку с лестницы и засмеялся, если бы та сломала ногу. Я говорю вам это, не моргнув и глазом. Но после… Что бы ваш отец ни сделал с Оли, это его исправило.