Призраки стекла (ЛП)

— Что случилось?
Ледяной порыв воздуха коснулся моей щеки.
Тап.
Тап.
Тап.
Желчь поднялась в горле, позвоночник покалывало, умоляя бежать. Но я оставалась на месте.
Я представила себе Адель на больничной койке, ее лицо, покрытое синими, фиолетовыми и зелеными синяками. Я представила Сета, борющегося с течением, которое уносило его прочь. Алистера и его улыбку, которую я больше никогда не увижу.
Я не позволю никому больше умереть.
— Чего ты хочешь? — мой голос дрожал, но не от страха, а от гнева. — Скажи нам, чего ты хочешь, и мы попытаемся сделать это. Пожалуйста. Уходи. Оставь нас в покое.
Звук, похожий на скрежет ногтей по дереву, заставил мою кожу покрыться мурашками.
Позади меня. Между мной и зимним садом.
Я резко обернулась.
Нога зацепилась за что-то, и я с криком полетела вперед, тяжело упав на колени.
Мои глаза расширились. На полу между моими руками неровными буквами была нацарапана надпись.
Бриллиант. Я хочу его вернуть.
Я зажмурила глаза.
Напротив невидимой мертвой твари, присевшей рядом со мной. Наблюдавшей за мной.
Я застыла, и по моей коже поползло странное, покалывающее онемение.
Бриллиант.
— Гораций? — прошептала я.
— Уитни! — голос Эфраима отразился от стен, вернув жизнь в мои конечности, и я на животе проползла небольшое расстояние до выхода из комнаты.
Сильные руки рывком подняли меня и оттащили в сторону.
— О, черт возьми, — прорычал Эфраим. — Детская кроватка? Серьезно?
— Прекрати, Эфраим. Есть кое-что…
— Что? Он слушает? — вена на его лбу грозила лопнуть, когда он крепче прижал меня к себе. — Тогда я буду говорить громче. — Он повернулся к комнате. — Оставь нас, черт возьми, в покое!
— Мы можем выйти на улицу?
Дрожа от гнева, он поднял меня на руки и понес в сад, а затем рухнул вместе со мной на прохладную траву.
— Ты сошла с ума?
Я зарылась лицом в его плечо и пыталась успокоить дыхание, вдыхая его пряный аромат и наслаждаясь стуком его сердца, его твердой силой под моими пальцами.
— Я должна была убедиться в этом сама.
Он покачал головой.
— Удовлетворена?
— Не совсем.
— Дарлинг-Хаус небезопасен, Уитни. — Он вздохнул, выглядя искренне сожалеющим.
— Знаю, — сказала я, борясь с внезапным приступом слез. — Дарлинг-Хаус никогда не был безопасным.
Он провел рукой по волосам.
— Мы уезжаем. Сейчас же. Фрэнсис и остальные члены семьи уже едут в город.
— Нет.
Он рассмеялся, но его глаза были жесткими, как камень.
— Нет?
— Я не поеду. Что бы здесь ни происходило, это не может быть решено из центра города. Я должна остаться здесь.
— Не так давно побег из Дарлинг-Хауса был твоей главной целью в жизни.
Я встала, отмахнувшись от его слов.
— Все меняется.
У него отвисла челюсть, и он смотрел на меня, казалось, целую вечность.
— Если я заставлю тебя уехать, ты ведь вернешься сюда, не так ли?
Настала моя очередь смеяться.
— Ты не можешь заставить меня ничего делать, Эфраим.
Он вскинул бровь, пытаясь доказать, что я ошибалась.
— Слушай внимательно. Мы попробуем сделать по-твоему. Но есть два условия.
— Каких?
— Первое. Никаких блужданий по дому в одиночку. Ты со мной. Двадцать четыре на семь. Если ты помнишь, я уже несколько раз обращался к тебе с подобной просьбой.
Я сделала шаг назад.
— А второе?
Он протянул руку и взял траурный кулон на моей шее, затем осторожно расстегнул тонкую цепочку. И протянул его мне.
— Перестань носить это. Он меня пугает.
Недовольная, я взяла кулон и сунула его в карман.
— Полагаю, это справедливо.
— Более чем справедливо. — Он указал на дорожку, которая вела на кухню. — Пойдем. Если мы собираемся погрузиться в роман Агаты Кристи, мне нужна чашка кофе.
Часом позже, после обильного употребления кофеина, пончиков и напряженного разговора с Фрэнсисом, объясняющего, что мы пока не собирались присоединяться к ним на Джонс-стрит, мы с Эфраимом вошли в кабинет Алистера. Я улыбнулась, слегка успокоенная блуждающими лучами фонариков за стеклянными дверями веранды — свидетельством того, что служба безопасности Эфраима трудится не покладая рук.
 
Я щелкнула торшером, и комнату залил теплый свет. Затем подошла к стене с книжными шкафами и осмотрела огромную коллекцию старых кожаных корешков.
— Вот что нам известно, — сказала я. — За последние месяцы было два взлома. Ничего не похищено. В нашем распоряжении проклятая склянка с кладбищенской грязью, старинный траурный кулон и старая фотография Джулии и ее потерянного ребенка Пенелопы. На фотографии нога Джулии опирается на то, что похоже на огромный бриллиант. — Я устремила на Эфраима пристальный взгляд. — У нас также есть статья о пропавшем бизнесмене и его бриллианте. И, наконец, у нас есть мстительный призрак, который, очевидно, хотел бы вернуть драгоценность.
Эфраим тяжело вздохнул.
— Не могу поверить, что я внимательно тебя слушаю.
— Если под ногой Джулии лежит египетский бриллиант Горация, это означает, что Дарлинги завладели им после исчезновения Горация, потому что Джулия держит на руках ребенка, а она была еще беременна, когда пропал Гораций.
Эфраим прищурился.
— В связи с этим возникает вопрос…
— Откуда у Уильяма и Джулии бриллиант Горация?
— Готов поспорить, что ответ на этот вопрос и есть причина, по которой Дарлинги оказались прокляты. — Эфраим указал на полки с книгами позади меня. — Итак, что мы здесь ищем?
— Семейное древо, — сказала я. — Какие-то записи о генеалогии, восходящей к Уильяму и Джулии. Если предположить, что ребенок на фотографии — Пенелопа, то нам нужно подтвердить дату ее рождения, — я прочистила горло, — или смерти, чтобы быть уверенными, что мы на правильном пути.
— Хорошо. — Эфраим направился к книжным полкам. — Ищи Библию.
— Библию?
— Это первое место, где я бы искал старые семейные записи о рождении и смерти.
— Умно.
— У меня бывают озарения.
Через несколько минут мы собрали на столе Алистера целую коллекцию старых Библий.
В тихом кабинете было уютно, я покопалась в верхнем ящике стола в поисках зажигалки и зажгла толстую оранжевую свечу, стоявшую в центре стола.
Эфраим вопросительно вскинул бровь.
Я пожала плечами.
— С ароматом тыквы.
— Конечно. Как глупо с моей стороны. — Он ухмыльнулся и открыл кожаную Библию, когда я устроилась в кресле рядом с ним.
Я смотрела на него, наблюдая за тем, как мерцающий свет играет на его красивом профиле. Сердце сжалось в груди.
Он был моим.
И я хотела, чтобы так было и впредь.
Я вернула свое внимание к книге, лежавшей передо мной.
Прошел час. Мы перелистывали Библии и старые дневники, но ничего не находили.
Пока мои пальцы не дрогнули над старым кожаным томом, страницы которого были такими тоненькими, изъеденными и состаренными, что слиплись в углах. Я осторожно раздвинула их.
Эфраим был прав. Первая и последняя страницы были испещрены мелкими рукописными пометками.
Мои глаза просканировали множество записей, написанных на краях бумаги — записи о рождениях, свадьбах, трагедиях и смертях.
Я перелистывала тонкие страницы одну за другой, остановившись в начале Библии на странице, похожей на традиционное семейное древо. И вот, наконец, в самом верху написаны имена Уильяма и Джулии Дарлинг.
Под ними, обозначенные собственными маленькими веточками, располагались имена их детей и даты их рождения. Баннер, Тара, Бронвин, Агата, Корнелия, Джеймс.
Эфраим подошел ко мне.
— Что это?
Я указала на то, что нашла.
— Фотография, которую Эванджелин дала нам в Историческом обществе, на которой Джулия и Уильям изображены на печально известной вечеринке с Горацием Леру и его сестрой. Это было в 1930 году. На фотографии Джулия была беременна. Очень беременна.