Что видно отсюда
Ничто здесь не изменилось с тех пор. Будильник с кожзаменителем поносного цвета, его слишком громкое тиканье, тучные овцы на картине с беззаботным пастушком, стеганое покрывало в крупный цветок, на ночном столике лампа из латуни и матового стекла в форме колпака гномов — все это было прежним. И снова оптик не видел ничего этого, и снова все это было бы отмечено в его глазах особой красотой, если бы он мог видеть что-нибудь, кроме Сельмы.
— Мне бы что-нибудь почитать, — сказала она.
Я приносила ей книги одну за другой и альбомы с видами, но все было не то.
— Может, ты хочешь что-то конкретное? — спросила я. — Я все тебе раздобуду.
— Я не знаю, — сказала Сельма.
Оптик резко встал.
— Я ненадолго отлучусь, — сказал он.
Я пошла за ним к входной двери, чтобы взглянуть на Пальма, но тот исчез. Я смотрела вслед оптику, уходящему по склону вниз, и гадала, неужто он вернется с сердцем летучей мыши, но ведь у Сельмы ничего не болело.
Вернувшийся оптик принес два чемодана. Я открыла ему дверь, и он молча втащил свою ношу, пронес мимо меня, через прихожую, через гостиную, до кровати Сельмы.
На обратном пути к дому Сельмы его внутренние голоса разбушевались так, как не шумели уже давно, дело дошло до бесчинства. «Ты сумасшедший», — кричали голоса, ветер трепал волосы оптика, а тяжелые чемоданы больно били его по берцовым костям. Ведь как было хорошо, пока ты сдерживался, визжали голоса. И что страх был хорошим советчиком, и что все может кончиться фатально, если оптик сейчас, в последний момент, высунется со своей всегда таимой, десятилетиями не видавшей света любовью. «Не делай этого», — панически кричали они, когда оптик поставил чемоданы перед кроватью Сельмы и раскрыл их.
Они были до краев полны бумаги. Оптик улыбнулся Сельме.
— Это все, — сказал он.
Дорогая Сельма, по случаю свадьбы Инге и Дитера я хотел бы тебе, наконец
Дорогая Сельма, это просто невероятно, как быстро Луиза научилась читать. Когда мы в прошлый раз сидели в кафе-мороженом и средняя порция «Тайной любви»
Дорогая Сельма, ты вообще-то веришь, что у Марлиз не все дома? Наподобие сумасшедшего Хасселя? Я имею в виду: что она психически больна? Я сегодня опять об этом задумался. Кстати, насчет «не все дома». Ты ведь и меня сочтешь за сумасшедшего, если я тебе сейчас
Дорогая Сельма, сегодня первая годовщина, и ты совершенно права: мы должны попробовать как-то удержать Пальма на плаву. Кстати, насчет удержать. То, что меня держит на плаву,
Дорогая Сельма, занятно, что сегодня затмение Солнца. Кстати, о затмении. Ты для меня противоположное
Дорогая Сельма, как мы уже подробно обсудили сегодня днем, я тоже не верю, что Луиза по-настоящему любит Андреаса. Кстати
Сельма доставала из чемодана один листок за другим. Она взяла руку оптика, не отрывая глаз от чтения. Оптик сидел рядом с ней так, будто Сельма разглядывала альбом с видами, а оптик ждал, что Сельма скажет ему слово, которое не поняла.
— Что значит безусловно, — спросила Сельма.
Оптик засмеялся.
— Безусловно значит безусловно.
— Моя жизнь проходит у меня перед глазами, — пробормотала Сельма, продолжая читать, и мы испугались: вот и началось, подумали мы, но Сельма сказала: — Нет-нет, я имею в виду: в этих письмах. Она проходит передо мной в этих письмах.
Она читала, пока не кончились силы. Тогда она положила голову на подушку, посмотрела на оптика и сказала:
— Читай мне вслух.
Оптик читал ей до ночи и за полночь, потом он охрип.
— Мне надо прерваться, Сельма, — сказал он.
Она смотрела на оптика блестящими глазами. Потом притянула его к себе и прошептала ему на ухо:
— Спасибо, что ты в конце принес мне так много начал. И спасибо, что ты за всю жизнь не сказал мне об этом. А то бы мы не смогли, может быть, провести ее вместе. Ты только представь себе.
— Даже не хочу себе это представлять, Сельма, — сказал оптик, его глаза тоже блестели, и у оптика тоже был жар, только не тот, который можно измерить градусником.
— И я тоже не хочу, — сказала Сельма, — ни в коем случае, — и тут альбом с видами уже не смог удержать створку окна. Она распахнулась настежь, ветер ворвался внутрь, взметнул занавеску, пронесся по стопке бумаги рядом с чемоданом, раздул по сторонам все начала.
— Мне надо выйти на свежий воздух, — сказал оптик час спустя, когда Сельма спала.
Перед тем, как выйти, он, правда, зашел в кухню.
Там над холодильником Сельмы все еще висел номер телефона Фредерика. Оптик всмотрелся в него, как будто цифры могли значить что-то еще, кроме телефонного соединения. Он сорвал бумажку с номером, свернул ее и положил себе в нагрудный карман.
На обратном пути к дому оптику было гораздо легче, чем на пути к Сельме; туда он нес два чемодана бумаги и целое общежитие панических голосов, а оттуда нес всего один листок, а к тому же ветер, что дул тогда ему навстречу, теперь успокоился.
Дома он взял телефон и бумажку с номером и сел на кровать, рассчитанную только на одну персону. Прибавил к текущему времени восемь часов. Потом набрал поистине бесконечную последовательность цифр, и так же бесконечно много времени понадобилось на то, чтобы трубку снял первый монах; и спустя всего шесть монахов оптик получил на другом конце провода того монаха, который был ему нужен.
— Алло? — сказал Фредерик.
— Добрый день, Фредерик, это говорит Дитрих Ханберг.
На другом конце провода установилось короткое молчание.
— Кто, простите, говорит? — переспросил Фредерик.
— Оптик.
— А, ну как же, — воскликнул Фредерик. — Извините. Такая неожиданность. Как у вас дела?
— А не могли бы вы заехать к нам? — Оптик спросил это так, будто Фредерик был не на другом краю света, а в соседней деревне.
— Конечно, — сказал Фредерик.
Я села на подоконник в спальне Сельмы. Я смотрела на беззаботного пастушка с его свирелью и прикидывала, когда именно Сельма увидела окапи во сне прошлой ночью и сколько времени еще остается в лучшем случае.
Сельма ненадолго очнулась и посмотрела на меня. Она лежала на спине, натянув одеяло до подбородка. Взгляд ее был лихорадочнее, чем прежде, но и живее.
— Пока что все проходит гладко, как по маслу, — сказала она, как будто речь шла о подготовке к майскому празднику
Интимность с миром
Оптик снова пошел к Сельме, было половина второго ночи. Немного не доходя до нашего дома, он, несмотря на темноту, краем глаза уловил какое-то движение. Он посмотрел налево, в сторону луга, по которому пробегал Яблоневый ручей. Там, вдалеке, на мостках стояла чья-то фигура. Оптик перелез через забор и направился к ней.
То был Пальм. Оптик шагнул на мостик и остановился неподалеку от него. Взгляд у Пальма был остекленелый, руки повисли плетьми. В одной руке у него была Библия, а в другой полупустая бутылка хлебной водки.
Пальм столько лет жил в трезвости, что оптик уже совсем забыл, что в пьяном виде Пальм казался выше ростом. В пьяном виде Пальм становился массивнее, тяжелели его плечи, его ладони, его лицо — всё.
Оптик осторожно протянул ему руку. Пальм отпрянул, при этом Библия выскользнула у него из пальцев и упала на мостки, на самый край. Оптик ногой подвинул ее на середину.
Ручей, который всего лишь тихо журчал, в ушах оптика производил бурлящий шум. А сегодня ночью он вообще превратился в ревущий поток. Из-за шума ручья оптик не услышал, что Пальм плакал, но он увидел это. Он увидел, что слезы текут по лицу Пальма, по его в мгновение ока побагровевшей, снова массивной опухшей роже.