"Фантастика 2023-147. Книги 1-28 (СИ)

Победы, впрочем, тоже были. Иначе он бы тут не стоял, предаваясь размышлениям. А самый надоедливый из «размышлизмов» возникает то и дело, баламутит рассудок ужасом и восторгом – он, Сергей Корнеевич Лобанов, сын русского офицера, добропорядочный гражданин РФ, подвизавшийся на поприще малого бизнеса, является кентурионом претории! И не простым кентурионом, а принципом. Еще чуть-чуть, и выйдет Сергей Корнеевич в преторианские трибуны, когортой станет командовать. А там и до префекта недалеко…
Сергий улыбнулся. Чтобы не опуститься до щенячьего повизгиванья, достаточно отрезвить впечатлительную натуру простыми фактами: он обладал миллионами сестерциев, [693] но все их спустил на покупку этого домуса, дорогого ему как память. Он дослужился до принципа, однако до сих пор не получил римского гражданства.
И для всех тутошних плебеев и патрициев он по-прежнему остается тем, кем был раньше – варваром. На него по-прежнему глядят свысока и плохо скрывают презрительную усмешечку, завидя его штаны, первейший признак негражданина.
Да и черт с ними, со всеми римлянами-голоножками! Пускай мерзнут в своих тогах, а нам, варварам, и в штанах неплохо…
– Серый! – донесся нетерпеливый голос Эдика Чанбы. – Ты скоро? Остынет же!
– Иду! – откликнулся Лобанов, и добавил потише: – Проглот…
Но Чанба услышал – из атрия донеслось быстрое:
– Сам проглот!
Сергий вздохнул, возводя очи горе, и стал спускаться. Эдик – взрывоопасная смесь генов абхаза и адыгейки. Тут воспламенение грозило взрывом – только тронь… Но в их компании – сурового Сергия Корнелия, занудного Искандера Тиндарида и простодушного Гефестая, сына Ярная, Эдик служил катализатором товарищества, постоянным раздражителем, не позволявшим дружной четверке закоснеть и окостенеть.
Помяни чёрта, и он тут как тут – внизу, усевшись на громоздкий мраморный стол, заставленный бронзовыми статуэтками, сидел Чанба и болтал ногами – коренастенький, малорослый, чернявый и подвижный, как ртуть.
– С добрым утром, принципиальный! – поздоровался он, радуясь жизни. – Какие мудрые мысли надуло в твою принципиальную голову?
– Стою перед мучительным выбором, – проворчал Сергий. – То ли прибить тебя на месте, то ли скормить нашим леопардикам…
– Живодёр! – по-прежнему жизнерадостно сказал Эдик. – Леопарды помрут в страшных мучениях, я оч-чень несъедобный! Зато триклиниарх клянется и божится, что луканская копченая колбаса – свежайшая, а омары – ну, просто объедение!
– Я давно уже заметил, – улыбнулся Лобанов, – что твоя речь изобилует восклицательными знаками. А тебе рассказывали в школе о других знаках препинания?
– Рассказывали, – энергично кивнул Чанба. – Но они мне не подходят. У нас, горцев, эмоции постоянно перехлестывают за критическую массу, и всякие там «тчк» и «зпт» стреноживают процесс самовыражения, развернуться не дают! Как говорил мой дед Могамчери: «Точка окончательна, восклицательный знак – изначален». Хм. Я вижу, что мой принципиальный друг не в теме. Объясняю для особо… э-э… в общем, ты понял, да? С чего начинается жизнь? С вопля младенца! Какой тут знак должен стоять? Пра-авильно, восклицательный. А когда умирает старик, что делают? Совершенно верно, ставят точку после даты смерти. Теперь дошло?
– Ей-богу, не пожалею леопардиков, – вздохнул Сергий.
– Жестокий ты, – сказал Чанба с укоризной. – Природу и меня беречь надо.
– Природу – понятно, а тебя зачем?
– Здрасте! Так я ж ее царь!
– Слушай, царь, а почему ты меня принципиальным обзываешь?
– Как это – обзываю? Я обращаюсь! Ты же у нас кто? Принцип! Ну, вот… Выше только примипил.
Тут из кабинета-таблинума вынырнул Искандер – сухой, черный, остроносый, – и сказал назидательно:
– Это в легионах существует чин примипила, а в претории такого звания нет.
– Чего это нет? – спросил Чанба агрессивно. – Всегда был!
– Ты ошибаешься. Звания примипила в преторианской гвардии никогда не было, да и не могло быть, поскольку отсутствует и сам легион – когорт не хватает для комплекта. В претории всего девять когорт, а полноценному легиону положено иметь ровно десять. Так что, как видишь, примипилу в гвардии делать нечего, его просто некуда пристроить…
 
– Ох, ну ты и зануда… – вздохнул Эдик.
– Наш общий друг, – сообщил Тиндарид доверительно, обращаясь к Сергию, – путает занудство с эрудицией. Сие простительно для невежественного ума горца…
– Но он поразительно быстро обучается! – подхватил Лобанов.
– Да-да-да! В это трудно поверить, но этот сын гор уже усвоил первоэлементы культурного поведения, как-то – не ковырять пальцем в носу, мыть руки перед едой…
Эдик задумался, соображая – обидеться ли ему, или ответить гневной филиппикой? – и надулся.
– Пошли, подкрепимся, – сказал ему Искандер, – а то твое лицо кавказской национальности осунулось за ночь.
– Только после вас, – пробурчал Чанба, – о мудрейший из мудрейших, энциклопедия моего сердца!
– Обращайся к ней почаще, – сказал Тиндарид покровительственно, – и необработанный алмаз твоего разумения засверкает бриллиантовыми гранями…
– Пошел ты знаешь куда! – зашипел Эдик. – Гранильщик нашелся!
– Сейчас я вас обоих пошлю, – пригрозил Сергий. – Конюшню чистить. М-м?
– Это была утренняя зарядка, – быстро сказал Чанба.
– Скорее, разрядка, – уточнил Искандер.
– В триклиний – шаго-ом… – скомандовал Лобанов, – марш!
Тиндарид с Эдиком выступили, печатая шаг, в атрий, окаймленный колоннами из желтоватого мрамора. Большой бассейн, расположенный посередине, пересох за зиму, а прямоугольный вырез в крыше прямо над водоемом был затянут тканью, чтоб не задувало.
– Налево, ать-два!
Искандер и Чанба четко развернулись и прошествовали в триклиний – обширную трапезную, разделенную на две части шестью колоннами тиволийского мрамора. На пороге их встретил триклиниарх Крассиций Пасикл, по будущим понятиям – завстоловой. Он строго предупредил входящих:
– С правой ноги!
И преторианцы послушались – зачем зря богов гневить? Плохая примета – войти с левой ноги. А еду брать левой рукой и вовсе неприлично. Тиндарид объяснял это табу на примере арабов – эти дети пустыни подмываются левой рукой и, если они этой же конечностью предлагают тебе пищу, значит, хотят нанести страшное оскорбление…
В глубине триклиния за колоннами стоял стол из мрамора, а вокруг него разместились высокие ложа с разбросанными пуховыми подушками в пурпурных наволочках. Свет сюда проникал из атриума, через узкие стрельчатые окошки, поэтому в зале царил сумрак, который больше сгущали, чем разгоняли лампы из алебастра и позолоченной коринфской бронзы, обтянутые цветной индийской тканью.
Проворные рабы накрывали на стол, а важный пышный Крассиций руководил трапезой, движением бровей регулируя смену блюд.
Сергий уселся на ложе, подвинув Гефестая, приветствовавшего принципа ухмылкой. Огромный, не в меру упитанный, но в самом расцвете сил, сын Ярная разлегся по римскому обычаю, облокотившись на левую руку, а правой поднимая емкую чашу.
– Что, кушан, – бодро спросил его Эдик, намекая на национальную принадлежность Гефестая, – кушать захотел?
– А то! – пробасил сын Ярная.
– Я буду лепить с тебя Диониса на пенсии, – сообщил кушану Искандер, устраиваясь напротив.
– С чего это – на пенсии? – насторожился Гефестай, зная по опыту, насколько остры бывают языки его товарищей.
– Раздобрел ты больно, – озабоченно оглядел сына Ярная Тиндарид, – лежишь, как тюлень…
– Был кушан, – вздохнул Чанба с притворным сожалением, – стал жрун…
– И зарос весь, – продолжал брюзжать Искандер, – а щетина старит. Ты когда бриться думаешь?
– Да было б тут хоть мыло какое, – заныл Гефестай, – я уж не говорю пена для бритья, а то ж мочи нет! Скребут, гады, по живому, будто скальп снимают!
Тзана засмеялась, закидывая голову. Женщинам не дозволялось возлежать за трапезой, обычай предписывал им сидеть, но сарматка внесла коррективы в правила поведения за столом – она уселась, подложив под себя ноги. «Полурослик» Эдик не любил есть лежа, но еще пуще он не выносил сидеть на высоком ложе, свесив ноги – они чуть-чуть не доставали до пола. Изображать хоббита Чанбе не нравилось чрезвычайно, а посему приходилось принимать лежачее положение.