Срезанная ветвь (СИ)
— Смотри ка, чего захотел! — усмехнулась она. — Ешь, русский, чего дают. Тут вам не южные провинции.
Я где-то уже слышал, что южные провинции обширной Луизианы отличались от северных примерно также, как Австро-Венгерская метрополия отличалась от её африканских колоний. Мелкий бандитизм, коррупция, князьки-промышленники с шестьюдесятью часами у рабочих на шахтах и прочее. Однажды мимо нас проехал поезд с каторжниками в лохмотьях, сидящими за решётками без стёкол.
Конечно, формально рабства и расовой дискриминации здесь уже не было. А в Российской Империи образца 2010 года, в свою очередь, имелись Строгановы, Демидовы и другие крупные кланы, не вполне соблюдавшие реформы крепостного права, да и каторги тоже имелись. Но с низшими сословиями, судя по всему, дело обстояло куда лучше, как и с разрывом в благосостоянии столиц, регионов и колоний.
Впрочем, по мере того, как я ехал в сторону побережья, местность всё больше становилось цивилизованной. Сначала шли совсем дикие поля с редкими фермерскими домами, больше напоминавшими крепость. Изредка их прерывали трубы угольной шахты или какого-нибудь комбината, обильно смолящие в небо. Затем пошла та самая «одноэтажная Америка», которую я видел в этой части света в большинстве реальностей. Местный Сиэтл оказался куда менее многоэтажным и куда более французским, хоть и большая часть населения говорила по-английски.
В городе я оказался на утро третьих суток, двадцать девятого числа.
Как выяснилось, по деньгам я не рассчитал — потратился на сытный завтрак на вокзале, а такси стоило немалых денег, и мне пришлось ехать до консульства с пересадкой на тесных трамвайчиках, полных рабочего класса.
У консульства — особняка в древнерусском стиле, стоявшего за внушительным забором — царил ажиотаж. Его штурмовали толпы людей разных рас и возраста, в основном, бедно одетые, с чемоданами и прочим.
Благо, крохотная прямоугольная книжица моего паспорта гражданина Российской Империи, как и телефон, оказались при мне. С трудом протолкнувшись через оцепление, я сунул её в лицо охранников.
— Требуется срочное возвращение на родину, — сказал я.
Смуглый парень в мундире опешил, не ожидав услышать родную речь.
— Кажьется, что-то говорильи, — сказал он с жутким акцентом и пропустил внутрь.
Досмотр, небольшое ожидание в приёмной консула — секретарь любезно налила чаю, сказала, что видела письмо и дежурно спросила, как прошла дорога.
Наконец, меня впустили внутрь. За столом сидел пожилой господин в огромных очках, с грустным, отвислым лицом, слегка похожим на бассет-хаунда. Лицо показалось знакомым — я определённо видел его в прошлых жизнях. Фамилия, имя и отчество — тоже. Евгений Максимович Примаков.
— Добрый день, Эльдар Матвеевич, присаживайтесь, — флегматично протянул он. — Да, редкий случай, редкий. Я, по правде сказать, о таком только… в книжках читал!
Коротко и без лишних подробностей, с легендой про «доставку важного груза», поведал господину консулу о том, как всё произошло.
— Эльдар Матвеевич, а как вы оказались в Антарктиде? Я так понял, что вы не судимы, не сосланы, вы сознательно пошли туда работать? Романтика холодных краёв?
— И… это тоже.
— Или… — Евгений Максимович погладил воротник кителя.
— Некоторая организация имеет место быть, — кивнул я.
— Третий ранг, ассистент? — предположил Евгений Максимович.
— Так точно.
— Москва… Фамилия на «Д» вам знакомая? Или на «Г»?
— Если вторая буква у «Д» — «А», то да. Простите за каламбур. А на букву «Г» знакомы аж два представителя одной и той же фамилии.
— Да, я вижу ваше место прописки. Голицыно. Был там… пять лет назад. Я профессор, если вы понимаете уровень иерархии. Вся Аляска и северо-запад Луизианы — мои. Пока что — мои. А ещё один из десятка парламентёров, допущенных к общению с Лигой. Мы тут в консульствах почти все такие…
Он привстал, неторопливо налил себе жидкого зелёного чаю, выпил, наблюдая за моей реакцией. Я уже почувствовал по тону беседы, что она готовилась заранее, и что будет достаточно долгой.
— Вы за последнюю неделю наворотили немало делов. Предположу, что из благих побуждений, и по незнанию.
— Вы про… То, что я лечил раненых луизианцев?
Евгений Максимович кивнул, изобразив на лице сожаление.
— По-человечески я восхищён вашей самоотвеженностью. Я готов представить, насколько это был грязный и тяжёлый труд. И неоправданно-дешёвый. И много кейтов сжирает, высасывает прямо.
Я не стал уточнять, что часть операций я произвёл, подзаряжаясь от камня-аккумулятора, который всё ещё держал в кармане, и кивнул. Примаков продолжил:
— К тому же, Луизиана пока что остаётся в зоне влияния Общества, входит в Прогрессивный Союз Наций, поэтому это всё — жизни наших прямых союзников в такой нелёгкий период военного конфликта… Но о вашем подвиге уже написал какой-то заштатный журналист в Руппертстауне, и поэтому ваш навык был… по достоинству оценён Северной Лигой. А у нас тут некоим образом мораторий на применение навыков, способных повлиять на ход боя.
— Вот дерьмо, — не выдержал я и тут же поправился. — Простите за мой французский. Я иногда забываю о том, что могу оказаться в гуще геополитики.
По правде сказать, я уже думал об этом в процессе врачевания — что это всё может оказаться не совсем по правилам. Как минимум половину солдат я вернул в строй полностью невредимыми, а одному снайперу даже отрастил обратно отстреленные пальцы, что могло повлиять на ход конфликта. Но, что называется, «что-то накатило» — спасти жизни и здоровье всех этих несчастных оказалось куда важнее каких-то геополитических вопросов.
Монолог консула продолжался.
— Я предполагаю, что у Лиги тоже есть свои лекари. Навык один из самых редких, но по всем признакам норвеги тоже им пользуются. С одним только отличием — те лечат ранения либо у высшего командного состава, либо у солдат, но за огромные деньги. То есть проблема в том, что вы всё делали практически задаром. Сколько вам платил господин Ротмистр за одну восстановительную операцию?
— Если разделить — около двух фунтов, ваше превосходительство, — прикинул я. — Не торговался, к тому же сказал, что пару женщин и стариков полечу бесплатно.
— То есть примерно пол-рубля. А сколько была такса в подобных операциях у Общества?
— От восьмидесяти рублей до пары тысяч.
— А тут ещё наценка за зону боевых действий… Значит, по самым скромным оценкам Луизианские вооружённые силы должны будут нам в районе двухсот-трёхсот тысяч. В общем, на перелёт дворянского класса вы заработали.
Господин консул хрипло рассмеялся.
— Стоп. Евгений Максимович. Я уже получил свои деньги. Кому-то я сделал это бесплатно. Мне ничего не нужно. Или вы хотите сказать, что стребуете эту сумму в счёт Общества?
— Я стребую эту сумму, чтобы у Лиги не возникало вопросов. Предоставлю бумаги и прочее. Чтобы попытаться замять конфликт, и чтобы публично показать, что ваши услуги стоили гигантских денег, как и у Лекарей. В противном случае — это будет выглядеть как игра не по правилам.
— Ваше превосходительство, вам виднее, что делать, — кивнул я. — Хорошо, если это достаточно, чтобы решить мою оплошность.
— Нет, увы, этого недостаточно, — раздражённо покачал он головой. — Вам по пути домой потребуется залететь в Дерендяевск, это Аляска, и задержаться на несколько часов. Туда прибудет из Винланда парламентёр от Лиги — он выдвинул личные условия, чтобы поспособствовать ускорению решения проблемы. Его условие — кого-то там вылечить из близких.
Я усмехнулся:
— Неужели Лига настолько коррумпирована, что даже решение начальству не могут передать?
— Лоббирование, — вздохнул Примаков. — Моё начальство уже одобрило этот план.
Делать было нечего — мне не терпелось домой, но я согласился. Когда я уже собрался уходить из кабинета, Примаков сказал, приоткрыв ящик стола. Там лежал старинный аппарат, похожий на гибрид калькулятора первых моделей и небольшого радиоприёмника со старыми, потёртыми наушниками.