Созданные для любви

В трубке раздались короткие гудки. Чувствуя себя покинутой, Лиа повесила трубку. Выйдя из кабинки, она перекинула через плечо ремень сумки и пошла пешком по городским улицам. В считанные минуты ее выпрямленные волосы снова стали виться, затем начал расплываться макияж. На Коннектикут-авеню поймать такси не удалось, и она пошла пешком дальше. Такси попалось Лиа только на площади Дюпона, но к тому времени она уже обливалась потом, поэтому поехала домой и сразу отправилась принимать душ.
После душа, завернувшись в полотенце, она, не включая свет, прошла в спальню. Давно она не чувствовала себя такой одинокой. Вдруг в дверь позвонили. В абсурдной надежде Лиа побеж&та вниз, в мгновение ока преодолела три лестничных пролета и прильнула к дверному глазку. Но запах, проникший под дверь, убил всякую надежду. Лиа даже не удивилась, увидев в глазок жирную физиономию, лоснящуюся от пота, и сигару.
Прислонившись спиной к двери, она осела на пол и обхватила колени руками. Несмотря на жару, ее била дрожь…
…Это была не жара, а холод, вернее, не холод, а приятная прохлада — Лиа чувствовала ее голыми руками и босыми ногами, лежа на боку. Под ней был не твердый мраморный пол вестибюля, а нечто гораздо более податливое. Она открыла глаза и увидела вокруг себя высокую траву и цветы. Полевые цветы.
Она испытала неимоверное облегчение. Значит, это не Вашингтон, а Даунли, не городская духота, а прохладный туман. Не запруженные машинами улицы, а усыпанные хвоей, тропинки. Не площади, по которым слоняются бездомные бродяги, а большой зеленый луг. Не Дэвид, а Джесс.
Джесс.
Она села и отбросила с лица спутанные пышные волосы. Ее кудри естественные, они ей идут; сейчас Лиа пыталась понять, почему она так долго с ними боролась, и не могла найти ни одной веской причины.
Она запрокинула голову и вдохнула воздух, наполняя легкие влажным ароматом луга. Воздух был не просто чистым и свежим, он был целебным, животворным. Повернув голову, она увидела его. Джесс сидел футах в двадцати от нее, над цветами виднелись только его голова и торс, и наблюдал за ней. Лиа, не вставая, поползла к нему, раздвигая руками цветы и ни на секунду не сводя с него глаз. Добравшись до него, она не остановилась, а продолжала ползти до тех пор, пока не обхватила его руками и ногами. Джесс обнял ее и прижал к себе.
— Не знаю, из-за чего я так переживала, — прошептала она. — Я не вернусь туда, я хочу остаться здесь.
Джесс повторил аргумент, который много раз слышал от нее:
—Но у тебя своя жизнь в Вашингтоне.
—Что это за жизнь? Когда-то я окунулась в нее, потому что другой просто не было, а потом не стала ничего менять, потому что так было безопаснее, но это не та жизнь, какой
бы я для себя хотела. — Лиа вспомнила свой сон во всех его удручающих подробностях. Вашингтон ей нравился, но сможет ли она жить там, как прежде? Жить, сознавая, что Джесс
остался в Даунли?
— Здесь было так хорошо, что мне не верится, что все происходит на самом деле.
— Не только было, осталось.
— Знаю, но, реально это или нет, я этого хочу.
Лиа начала чувствовать свои руки. Они обнимали Джесса — крепко, но без отчаяния. Обнимать его было так удобно… и в этом они подходят друг другу, как и во всем остальном.
—Имей в виду, что Даунли — маленький захудалый городишко, — предупредил Джесс.
— Маленький, но не захудалый. Ничего страшного, здесь я чувствую себя спокойно.
Да, в Даунли всем про всех все известно, но это не так уж плохо, люди неравнодушны друг к другу. В Вашингтоне до нее никому нет дела, во всяком случае, в том смысле, в каком бы ей хотелось. В Вашингтоне сплетни больно жалят, а здесь они образуют нечто вроде паутины, связывающей горожан воедино.
— А вдруг тебе станет скучно?
— В городе, где продают кофеварки для приготовления капуччино? Никогда! Да у меня здесь в десять раз больше дел, чем в Вашингтоне. — И Лиа говорила правду. Она отстранилась, чтобы посмотреть на Джесса, полюбоваться любимым лицом, красивым грубоватой мужской красотой, утонуть в глазах, в которых она видела прошлое и будущее, солнечный свет и туман, и волны, разбивающиеся на сверкающие голубые брызги. — Нет, мне никогда не будет здесь скучно.
 
Она дотронулась кончиками пальцев до его щеки, обвела контуры подбородка, губ и улыбнулась.
  
Глава 22
 
Уэнделл Кумбс, нахмурившись, сел на левый край деревянной скамьи. У него ныли кости и настроение было препаршивое. День выдался неудачный, да и неделя, пожалуй, тоже, да и весь месяц, если уж на то пошло. Ему было не по нраву то, что творилось в последнее время в Даунли.
Недовольно ворча, он поставил кружку на колено. В кружке был овощной сок, от кофе Уэнделл отказался.
—Кларенс, — пробурчал он, косясь на правый край скамьи.
Кларенс Харт кивнул:
— Уэвделл.
— Ну сегодня и парит!
— Точно.
Уэвделл поднес кружку ко рту, но пить не стал и опять поставил на прежнее место. Овощного сока ему совсем не хотелось, он бы с удовольствием выпил кофе, только не ту бурду, которую варили в лавке. Ему хотелось настоящего кофе — такого, какой готовила когда-то Мэйвис. Но Мэйвис закрыла лавочку и переехала в Бангор, в дом престарелых. Будь он проклят, если даст упечь себя в богадельню! Хотя и в Даунли стало противно, город катится в тартарары. С каждым днем старого становится все меньше, зато прибавляются какие-нибудь новшества.
— Слыхал новости? — спросил он Кларенса.
— Смотря какие.
— Они решили не продавать поместье. — Сообщая эту новость, Уэвделл испытывал такое же раздражение, как в тот момент, когда сам ее услышал.
—Ага.
Уэвделл мрачно уставился на Кларенса:
— А ты откуда знаешь?
— Я догадывался.
— По-моему, это глупость, дом-то уродливый.
Кларенс подумал, что, возможно, когда-то дом и впрямь был уродливым, но Сент-Клеры неплохо его отремонтировали, и Джесс был с ним согласен, и Гас тоже, и Кэл, и Эди.
— Все эти белое дерево, стекло, дурацкие ковры, нелепая мебель…
— Не надо было ходить смотреть, если не нравится.
— Так ведь я должен был попрощаться со старой дамой, как все.
Кларенс достал трубку и полез в карман за кисетом.
—Мой брат Банни говорит, похороны обошлись в десять тысяч долларов, — заявил Уэвделл.
—Не может быть.
— Да-да. Конечно, изрядную часть этих денег заплатили святому отцу, чтобы он сказал что-нибудь хорошее.
— Священник всегда говорит примерно одно и то же, люди просто вносят пожертвования.
— Ну да, и чем больше они жертвуют, тем лучше он говорит. Может, они отвалили ему все десять тысяч, хотя я лично не поверил тому, что он наговорил. — Уэнделл издал короткий резкий звук, напоминающий лай. — Ха! «Щедрая дарительница»! Да она была жадной, как все богачи. И то, что она сделала в Старз-Энд, мне тоже не понравилось, по-моему, это просто безвкусица.
Кларенс открыл кисет, вынул трубку изо рта и зачерпнул ею табак.
— А по-моему, все не так уж плохо.
— Посмотрим, что ты скажешь, когда они проживут здесь лет пять. По городу каждое лето будет носиться ребятня, а зимой толпы приезжих станут вырубать наши елки.
Кларенс утрамбовал табак в трубке, сунул ее в рот и завязал кисет.
—Помяни мое слово, ее смерть — дурной знак, — продолжал пугать Уэнделл. — Она приехала сюда и только переступила порог дома, как — бац! — отдала концы. Все-таки было бы лучше, если бы они продали поместье от греха подальше. Надо им посоветовать. Мне и раньше казалось, что дело дрянь, но это были только цветочки, ягодки ждут впереди.
Кларенс чиркнул спичкой.
— С тобой далеко не каждый согласится.
— Да что они знают, они слишком мало пожили на этом свете, чтобы понимать, что к чему. Сначала художники, потом ребятня. Потом компьютеры.
Кларенсу уже порядком надоело слушать, как Уэнделл пинает мертвую собаку. Он даже пожалел, что пришел, а не остался дома с Джун. Хотя, с другой стороны, Джун заставила бы его убирать и выносить мусор. Нет, лучше потерпеть брюзжание Уэнделла.