"Фантастика 2023-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Письмо находилось при мне, и я молча протянул его Прозоровскому, который, с трудом оторвав свой взгляд от моих глаз, тщательно изучил его, поднеся ближе к свету. Он вернул его мне без извинений, но вполне удовлетворённый. Данные им объяснения относительно подозрительности насельников его загадочной обители тоже выглядели основательными, и я заговорил о другом:
– Могу ли я, Александр Николаевич, после нашего объяснения расспросить вас о цели моего визита? Вы обескуражили меня тогда, у валунов, изрёкши две противоречащие друг другу сентенции. Первая о том, что ищете рациональную причину легенде, вторая – о входе в ад. Что полагать мне за шутку?
– Ни то ни другое, – серьёзно ответил он и, видя моё возмущённое недоумение, поспешил разъяснить: – Должно нам обоим понимать и согласиться с тем, что науки переживают в нашу эпоху стадию зачаточного развития. И не гневайтесь на меня, припоминая Коперника или Галилея, исключения лишь подтверждают правило. Что есть Зевс, мечущий молнии с Олимпа? Лишь трение воздушных потоков в грозовых облаках. Что может представлять собой ад или рай? Иноматериальное бытие. Здесь же, рядом, под боком у нас. И только слабость наших органов чувств не даёт нам ощутить среду обитания существ, которых мы называем душами умерших или призраками. Кучер ваш известил о том, что порой видят люди над болотами?
– Неужели водяных? – саркастически улыбнулся я.
– Исполинские призраки, тени, разгуливающие в трясине и над водой, как вы в моём саду.
– Сами вы можете свидетельствовать о том же?
– Я говорю только о том, что наблюдал, – сказал он твёрдо.
С каменным лицом я молча ждал его объяснений. Взирая на меня, он не торопился давать их, словно оценивая прищуром, как приму я его известие. Я решил, что восклицаний удивления он от меня не услышит.
– Рад, что вы с порога не отвергаете моих свидетельств, – поднявшись, он чуть кивнул и, заложив руки за спину, принялся ходить. – Знакомы вам построения Декарта?..
– …Называемые системой координат? Их три в нашем мире, – пожал плечами я, не понимая, к чему он клонит. – И множество философов ещё сломает кучу перьев в прениях, почему их в точности столько.
Он удовлетворённо улыбнулся, чуть подняв брови.
– Я говорил о его идеях относительно протяжённой и мыслящей сущностях… Но… Знаете, вы удачно вспомнили о картезианской системе координат, – его лицо озарила какая-то мысль. – Представьте, что вы имеете ширину и длину, но не имеете высоты, сиречь плоски.
– Это легко, хотя и утомительно, потому что всё время пришлось бы обходить длинные препятствия, ведь ни мосты, ни туннели там невозможны. Кстати, как и археология, копающая вглубь, – подхватил я с интересом.
Мы рассмеялись. Он разлил вино.
– Все тела в глазах плоского существа имеют вид линии большего или меньшего размера и могут появляться в поле зрения лишь справа или слева. Представим, что объёмное тело пролетело через такой мир в своём собственном движении. Что увидит плоский субъект? Невесть откуда взявшийся плоский предмет, меняющий форму и размер, но мчащийся прямо сквозь достопочтенные плоские тела, ничуть не причиняя им вреда.
– Это если предположить, что плоские и объёмные вещества, составляющие плоские и объёмные тела, никак не взаимодействуют, – возразил я. – Если это не так, то произойдёт столкновение, а если так, то плоский субъект вообще не узрит объёмное тело – два эти мира, существуя рядом, не имеют тождественного элемента, способного существовать в них обоих. Я ведь знаю, к чему вы клоните. Мир инобытия имеет больший объём, чем наш, таким образом, мы можем осязать призраки существ, возникающих будто бы из ниоткуда и двигающихся сквозь стены без помех. Но тогда обязателен элемент, способный передавать сведения о плоских предметах в объёмную вселенную и обратно.
– Здесь на помощь может прийти гипотеза Гюйгенса о свете, как волне. В отличие от корпускулы, она не имеет веса и объёма, следовательно, может пронизывать мироздание любых размерностей. Впрочем, не принимайте близко к сердцу. Это не физическая теория, а доступная метафора. Призраки – лишь отражения или проекции мира иной материальности в нашем. Мы соприкасаемся с той материальностью какой-то крайне тонкой гранью, и не одна лишь ограниченность пяти человеческих чувств причиной нашего неведения. Возможно, природа построения огромного мира, вмещающего в себя наш, как частность, такова, что содержит непреодолимые преграды для создания из плоти и крови… кои для существ с иной материальностью вполне проницаемы.
 
– Духи? Бесплотные тела?
Он допил бокал, встал и подошёл к окну.
– Я не утверждаю ничего наверное, – произнес он, снова повернувшись ко мне. – Возможно, духи облекаются здесь у нас материей, а может быть, они вполне материальны, но, находясь за границами осязаемого нами физического мира, воспринимаются нами бесплотными, как отражение в зеркале, как мираж в пустыне. А допустимо и иное: наша душа вступает во взаимодействие с иным миром, являясь тем самым общим элементом, о котором мы говорили.
– Значит, я должен видеть призраки внутренним зрением?
– Это как раз легко. Сны вы – видите? Простите – чем?
– Занятно, – промолвил я, немного сконфуженный. – И как вы полагаете предъявлять людям свои открытия, которые не согласны с их привычками и воззрениями?
– Не знаю, – он поднял брови и сложил ладони вместе, отчего вид его приобрёл шутливые черты. – Может, вы мне подскажете?
Разговор этот начинал доставлять мне удовольствие, и постепенно треволнения последних дней отошли куда-то вглубь. Я ответил, что у меня другие взгляды на природу познания.
– Наука обязана воспринять всё новое так, как оно есть. Если это наука. Мнение же обывателей нас не должно беспокоить.
– Но любому новому можно дать множество объяснений самого разного толка.
Я догадывался, конечно, что князь последовательно гнёт свою какую-то линию, связанную с его раскопками, но, не имея возможности разгадать её, и понимая, что он не откроется раньше времени, лишь парировал каждый его посыл в отдельности.
– Пусть. Со временем отомрут все неправильные. Минет поколение – и старое уступит место новому, мы же обязаны возглавлять перемену взглядов, невзирая на околичности.
– Попробуйте проследить за моей мыслью, я ведь не зря упомянул субстанции Декарта. Если есть два совершенно различных суждения по одному предмету, означает ли, что по крайней мере одно из них ложно?
– Разумеется! – воскликнул я, и сразу пожалел о поспешности, потому что Прозоровский улыбнулся и уловил меня на слове. – Нет, конечно! Рассматривая цилиндр с разных сторон, один наблюдатель опишет его форму как круг, другой как прямоугольник. Оба окажутся правы.
– Верно, поэтому всегда следует держать в уме то обстоятельство, что оба противоречивых суждения могут оказаться примирёнными в более общем рассмотрении, в вашем примере тем, кто опишет цилиндр в объёме.
– Итак, необходимо стремиться подняться на одну ступень выше и попытаться объять ранее разрозненное. И так далее, и так далее. Достойная цель для науки и её радетелей.
Он снова грузно опустился в кресла.
– Наука! – воздел он руки горе. – Что есть она, как не ещё одно мировоззрение?
– Вам ли не знать, Александр Николаевич. Это – способ познания мира, основанного на эмпиризме.
– Нет, это вера – вера в эмпиризм, в практику. Но не только. Ваша наука скоро подменит собой религию. Она стремится к этому, – горько поправил он, и я не упустил случая воспользоваться его сентиментальной слабостью.
– Надеюсь, этого не произойдёт. Но не так уж дурно подменить её в тех сферах, куда церковь некогда вторглась без должных на то оснований.
– Раньше авторитет Писания и святых отцов служил основанием для любых действий, хороших или дурных. То же станет и с наукой, стоит лишь заручиться её авторитетом. То есть – уверовать в него. А точнее, в авторитет её апологетов. Тех, кто войдёт в силу, обретёт связи и деньги… понимаете, о чем я?