"Фантастика 2023-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
В одном из писем Общества содержалось недоумение по поводу проволочки с докладом о визите к князю. Другое же, подписанное самими попечителями и председателем Малиновским, деловито уведомляло о богатом пожертвовании, кое неназванный благотворитель предоставил Обществу и готов усугубить вознаграждение в обмен на некую рукопись, буде та найдена на Востоке. Предложение сие, впрочем, адресовалось будто бы не мне лично, а кому бы то ни было; секретарь же лишь извещал мою персону наравне с другими о сей возможности. Письмо удивило меня, поскольку ни о каких путешествующих, кроме нашей небольшой депутации поклонников, я не слышал, да и тех, самых упорных, решивших остаться до Пасхи другого года, насчитывалось лишь несколько. Само предложение меня нисколько не заинтересовало, ибо я с презрением относился к доморощенным антикварам и библиофилам, считая большинство их закоренелыми себялюбцами, если не мошенниками. В последние годы быстрота, с которой множилось число этих деятелей, соперничала лишь с ростом цен на подлинные антики и особенно их подделки. Я вздохнул о нелёгких буднях Малиновского, которому бестолковая суета их изрядно докучала, отнимая драгоценное время.
Таким образом выходило, что я напрасно считал инспекцию полковника Галицкого неофициальным освобождением моей персоны от обязанности изворачиваться, изощряясь в двусмысленных формулировках. Впрочем, мысленно я давно сочинил несколько строк для доклада, так что положить их на бумагу не отняло бы у меня и получаса.
Муравьев жестокосердно распространялся о грандиозных своих планах, которым, конечно, не мог я не завидовать. Записки о путешествии уж готовились к печати, и сам Пушкин обещал дать рецензию. «Помнишь, жаловался я тебе о двух статуях из розового гранита, что было умыкнули из-под самого моего носа? Я не поборник бунтов, но спасибо революционерам в Париже, их стараниями корабль в Марсель так и не ушёл. И вот сейчас покупаем их второй раз. Так что радуйся: к твоему возвращению истуканам стоять в Петербурге!» Обида почти заступила место первого интереса, как неожиданно похвальбы и самодовольство враз куда-то исчезли, и я прочёл следующее: «Чего ради взялся я за перо, всё это тебе описывать? Помнишь ли разговор наш о Дашкове и его тайной миссии? Так вот, работая над своими очерками, я разворошил множество летописей паломников русских в Святую Землю: от самого игумена Даниила, видевшего в Иерусалиме ещё короля франков, до упомянутого товарища министра юстиции. Перечитал я наново «Северные Цветы», и что же осенило меня? Эта бестия Дашков… сейчас сядь, друг мой, ибо рискуешь грохнуться оземь, посещал библиотеку сераля! Ты, повременив, скажешь: во-первых, невозможно христианину проникнуть в сераль; во-вторых, к тому же и Дашков именно всячески выгораживает себя, описывая то наполовину мифический визит туда Скарлата Караджи, то вполне возможный генерала Себастьяни. Но слушай дальше: из четырёх его неуклюжих статей две посвящены серальской библиотеке, куда он якобы не проник, несмотря на многие ходатайства от посольства. Не странно ли такое усердие к тому, что не сложилось? Что за блажь столь много писать о том, чего не зрел и не держал в руках, особенно учитывая, что прочие записки посвящены только виденным лично местам и событиям? Уже, кажется, говорил я, что остальные, с позволения сказать, опусы также весьма отрывочны и поспешны, напоминая черновики. А ведь публиковал он их не вдруг, а четыре или пять лет спустя! И сие более всего наводят на мысль о завесе для маскировки главного манёвра. Предвосхищаю твоё новое возражение в духе «что ж с того?» Изволь, другие доводы. Дашков не скрывает, что покупал разные древние манускрипты, много рассуждая об утраченном Тите Ливии и прочих, коих он якобы искал в древних хранилищах Востока. Мол, вот искал Диодора, да и того не нашёл, чего уж говорить о прочем! Полагаю в этом лишь ещё одну попытку навести на ложный след тех, о ком мы с тобой почти ничего не ведаем, но кто, увы, знает всё про нас. Статьи Дашкова в альманахе Дельвига – не что иное как сигнал, знак, фигура речи! Адресованный тем, кто понимает этот язык намёков и символов. Жаль, далеко я теперь от сераля (особенно, съязвишь ты, от женской его половины – и окажешься справедливо прав, ибо не может он не возбуждать фантазий европейца, тем более дерзких, чем менее вероятных), иначе выведал бы тайну сию непременно. Чего тебе с благословением и завещаю».
Меня насторожили тон и существо письма – за свойственной Андрею манерностью легкомыслия в нём звучала обида чем-то оскорблённого человека, того, кто ставит свои качества и способности гораздо выше поставленной перед ним задачи. Одновременно я не мог не чувствовать, что он чего-то недоговаривает. Но какова причина недомолвок? Боязнь чужих глаз, могущих прочесть послание или жадность добраться до некоей истины первым? Загадка сия требовала спокойного размышления, и не одного письма с вопросами, но в тот миг владело мною только одно быстротечное чувство.
Как к милости особенной и трогательной, кою нельзя смешивать ни с чем посторонним, вернулся я к письму княжны, уже когда окончательно отложил все прочие. Признаться, довольно скучное в содержании, оживлённое лишь описанием привольной жизни в Навплионе на площади Трёх Адмиралов, где обитал президент граф Каподистрия, оно послужило мне утешением лишь по авторству своему. Из письма следовало, что дамы получили мои послания и выражали озабоченность по поводу приключений (коих я не описал и половины, да и то – весьма иронически). Со своей стороны они чувствовали себя в полной безопасности среди друзей русских и греческих, за что я искренно возрадовался. Второй не столь благостной вестью стало сомнение княгини Натальи Александровны, направиться ли в Святую Землю после зимнего путешествия по Италии. Я сравнил числа. Боже, в эти минуты, вероятно, каблучки Анны стучали по площади Святого Марка. Уже готовился я вернуться к другой, живой её записке, как вдруг на перевёрнутом листе мечтательный взгляд мой упал на постскриптум.
В нём она сообщала, что узнала из письма отца. Злополучная дамба разрушилась не вследствие лишь дождя. Часть бревенчатых свай водослива, служивших основой его, оказалась предварительно подпилена с умыслом и умением таким образом, чтобы поддаться напору при подъёме вод в сильный дождь. Это показало следствие, учинённое самим князем, но кому могло понадобиться затопить раскопки – так и осталось тайной. Ни у кого из известных князю людей не имелось достаточного мотива для совершения такого злодеяния, лишь по счастливой случайности обошедшегося без жертв.
Почему она упомянула об этом, хоть и в приписке? Могло ли служить это нам одним понятным и завуалированным от других намёком на обстоятельства, без которых наше знакомство не имело бы должного продолжения? Случайно ли упомянула она об отсутствии пострадавших, в коих равно могли оказаться и её отец и я? Мне хотелось склонялся именно к такому объяснению, ведь когда Анна писала постскриптум, второго письма ещё не существовало. Возможно, в тот последний момент, перед тем как приложить печать, она изыскала единственный способ как-то напомнить мне о проскочившей между нами искре первой приязни.
Или нет? Вспышки других искр почудились мне, уже когда я складывал листы. Строчки оказались припудрены тем самым песком, который когда-то подарил ей я, и который не мог спутать ни с каким другим.
Но радость сменилась и вздохами. Увы. Для меня это послание значило и нечто иное. Почти растворившийся в забвении призрак ужасных болот снова начал облекаться во мне плотью своих проклятий.
Я принял решение ожидать в Бейруте самого прибытия княжны, а до того счастливого дня заняться установлением полезных знакомств и изыскательской работой.
Весь оставшийся день посвятил я приятному сочинительству, заботясь о том, чтобы княжна Анна, вслух читая моё послание, не оказалась скомпрометирована ни малейшим намёком. Долго размышлял я, кому адресовать его: только княжне – неучтиво, княгине – фамильярно, и решил указать адресатами обеих. Вечером же ко мне снова пожаловал консул, и на сей раз мы вместе с его семьёй отправились с визитом к французскому посланнику.