"Фантастика 2023-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Мне сообщили, что в Бейруте намерены пробыть они не более двух недель, много – трёх, в основном отдыхая от непростого морского путешествия, отнявшего все физические и душевные силы. После же целиком полагались на меня в роли чичероне. Живой лишь спор вызвал дальнейший маршрут, так что образовались две равновеликие партии. Первой, во главе с Ермолаевым, хотелось узреть Дамаск и, оставив там тех, кто не осилит дальнейшего пути наслаждаться сказочным его великолепием, пуститься далее в заманчивый почти мифический Багдад, но другие поскорее стремились в Иерусалим и Вифлеем. Обе стороны с жаром Аравийской пустыни приводили доводы, которые в условиях Европы могли иметь известную силу, но на Востоке выглядели смехотворно. Выбранный в судьи, я охотно разбил в пух и прах все аргументы и объявил собранию мою волю ехать вдоль моря сушей на юг, объяснив сие тем, что пути на карте и в жизни отличаются здесь даже от российских дорог. Это произвело благоприятное впечатление на усталых от бурь путников, но, кажется, не переубедило партизан Багдада. Это не Польша, султан побеждён и свято чтит Адрианопольский мир, чего же опасаться? Тогда я будто бы нехотя начал:
– Прибережная Палестина едва освобождена от Мехмет-бея Абу Набута, который, очевидно, домогался роли Джаззара и замышлял сделать из Яффы своё гнездо. Семейство шейхов Абу Гошей занимает Иудейские ущелья. Шейхи Амр владеют южными ущельями Палестинских гор и крепостью Халиль Рахманом. Шейхи Самхан являются главами конфедерации небольших племён, занимающих северные отрасли Иудейских гор. Набулус и вся Самария пребывают в открытом бунте, как только её шейхи из семейств Джерар, Токан, Беркауи и Абд эль-Хади забывают свои внутренние вражды или отлагают на время расчёт семейной мести. В низменной Галилее бродят заиорданские бедуины, сгоняя земледелие с плодородных долин в горы. Абдаллах-паша сам безнаказанно бунтует за стенами Акки, ведёт войну с горцами Набулуса и происками своими подстрекает к бунту жителей Дамаска. В Дамаске народонаселение умертвило своего пашу. Ливан ещё в омуте от междоусобий эмира Бешира с Джумблатами. Тараблюсский пашалык сомнительно повинуется преемникам бунтовщиков Мустафы Бербера и Али-бея. От Дамаска до Халеба, по всему прибережью пустыни, хлестают волны неугомонных бедуинов. Искендерун и Паяс признали наследственный деспотизм семейства Кючук Али. Какой-то ага владеет Антиохией. Племена ансариев не платят податей. В Джиср эш-Шогур, в Рихе и в других местностях Халебского пашалыка, в Белене, в ущельях Тавра – везде буйствуют наследственные беки или бродяги, которые, удальством захвативши однажды власть в свои руки, или торгуются с пашами, или воюют с ними. Кто-нибудь ещё желает ехать в Багдад?
Мерный плеск вина в долгом молчании стал покорным ответом. Я умышленно сгрудил все недавние события без каких-либо объяснений. Мне хотелось обрести вес своими познаниями и умение с шиком преподносить вещи, недоступные другим. Что мне, конечно, блестяще удалось, и барышни воззрели на меня с восхищением.
Но, кроме прочего, заранее отправил я просьбу Стефану подыскать в Иерусалиме несколько просторных квартир для зимовки паломников, он сообщал, что договорился о самых замечательных палатах, кои только присутствуют близ храма Воскресения. Иерусалим полагал я местом долгой стоянки, откуда предстояло нам, избирая удобные для передвижения дни, выбираться на Иордан и в Назарет, а также во множество ветхозаветных и новозаветных мест, коими столь богаты окрестности Святого Града.
И, конечно, главный внутренний протест Багдад вызывал во мне от того, что опять я мог расстаться с Анной на целый месяц. Мечты мои кружились вокруг неё, цветущему виду которой ничуть не повредили превратности испытанного пути. Но ещё до конца ужина она, извинившись, отправилась к себе, я же внутри вскипел на это пучиной подозрений и обид, в коих хватало всего: и хватких греков, и пылких итальянцев и статного шкипера-француза, решительно приказавшего палить из пушек по жутким тромбам, щупальцами гигантского спрута вознёсшимся из водяной преисподней и преследовавшим корабль. Посему, лишившись её вдохновляющего общества, я постепенно утратил красноречие и уже порывался откланяться до завтра, но княгиня настойчиво упросила меня не покидать её.
 
Проскучав час и уклонившись от дальнейших речей вежливыми похвалами рассказов собеседников (в кои вовсе не вслушивался) я думал о том, какой вестью желает меня наградить Наталья Александровна: обнадёживающей или напротив, кладущей конец моим нескромным расчётам, и не сомневался лишь в одном: речь пойдёт о княжне Анне.
Наконец путешественники, не в силах уже бороться с усталостью, разбрелись по своим покоям, и я остался с ней с глазу на глаз.
– Я хочу, чтобы вы знали одно обстоятельство чрезвычайной важности, Алексей Петрович. Но сперва спрошу: вас разве не удивило, что мы приплыли, покинув Италию не в самый удобный сезон, и вдобавок получили вознаграждение бурным морем?
– Я бы и сам спросил вас о том, но не желал докучать с дороги, – насторожился я. – Впрочем, октябрь и ноябрь здесь весьма благоприятны, хотя зимовать в Италии удобнее стократ.
Она встала из-за стола и прошествовала к окну, затворив решетчатую ставню от дуновений ставшего прохладным ветра. В движении её нашёл я нечто поспешное. Так поступают, опасаясь подслушивания или паче того – незваного вторжения. Так временами поступал и я.
– Всё шло прекрасно в Греции, и мне почти нечего добавить к тем письмам, которые, как я знаю, Анна слала вам. Великолепные приёмы у лучших граждан этой страны сменяли один другой, и хоть они зачастую теперь враждуют меж собой, на себе мы ни разу не почувствовали и тени неприязни. В Италии первое время тоже всё шло выше всяких похвал: мы много переезжали, останавливаясь в лучших палаццо и подолгу живя на загородных виллах с восхитительными видами, такими, что жалела я об отсутствии среди нас Владимира Андреевича. – На этих словах она сделала несколько шагов в мою сторону и заговорила вполголоса: – Но, начиная с какого-то дня, я стала замечать на себе нечто вроде неприятных взглядов. Спустя неделю это превратилось в слежку, я поделилась своими предчувствиями с господином Ермолаевым, и вскоре он подтвердил, что трое или четверо каких-то личностей попеременно наблюдают за всеми нашими прогулками. Признаюсь, – она немного кокетливо сложила руки, – поначалу я легкомысленно приписывала это заботливой ревности моего мужа. От преследования не спасали и переезды, а в Риме я даже обратилась к властям с просьбой защитить нас от посягательств, но они лишь развели руками: глазеть на особ знатных кровей не запрещено, а противозаконных действий они не совершали. Представьте, какой-то чин даже предположил присутствие неких польских патриотов, намекая на возможную месть всем подряд русским за подавление их мятежа – чушь несусветная. Однако в одном они оказались правы: никто не угрожал нам и не пытался заговорить, что даже навело меня на мысль, что князь мог тайно приставить к нам наёмную охрану, и я ненадолго успокоилась. В Вероне же всё переменилось, наш дом обыскали, стараясь не привлекать внимания, но какая женщина не заметит малейшего беспорядка в любимых вещах. Я начала беспокоиться всерьёз. Мы ехали в путешествие, чтобы избавиться от волнений, вызванных работами… и образом жизни мужа. Вы и сами могли заметить, что вокруг него витало нечто магнетическое, к нему как мотыльки на свет слетались и таланты и авантюристы. Он опасался чего-то – не только жандармов, возможный негласный надзор которых я и за границей не могла сбросить со счёта. Знаете, в каждой женщине сидит та история с княжной Таракановой… Но после того, как мы вторично подверглись обыску, на сей раз совсем не деликатному, я решилась покинуть Италию. Константинополь не показался мне вполне безопасным, а вот разве что Палестина, куда зазывали нас вы. Надеюсь, я поступила правильно, и мы не встретим здесь негодяев…
Её последние слова звучали неуверенно и напоминали вопрос, на который она ожидала услышать неоспоримое подтверждение. Я таким образом получал повинность убедить её в том, для чего совершенно не находилось оснований. Но и пугать её не входило в мои намерения. Более того, мне требовалось время на обдумывание.