"Фантастика 2023-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Всегда довольно едкий в отношении встреченных им лиц, особенно туземцев, резкий не только в словах, но и в действиях, поднимавший мусселимов и шейхов по ночам, презиравший разбойников и разгонявший шумных верующих в Великую Субботу, почему он в своей книге так много и гладко написал о двух людях: Россетти и Мегемете Али? Знал, что заметки его непременно попадут к ним и платил за оказанные услуги? Или таким способом слал открытое совсем другим наблюдателям послание, способное быть истолкованным в нужном свете? Одни – это противное тайное общество, и с ним худо-бедно всё ясно, для него приготовлен сюжет с Россетти. А вот другой – тот, которого ещё в Константинополе описывал он как таинственное лицо номер три, да только применительно к загадочному путешествию Дашкова за десять лет перед тем – и тут ко двору Мегемет Али. «Судите сами, господа. Отпросился я у Дибича посмотреть святые места. Да корабля в Яффу не нашлось, а тут как раз некий Россетти (знать не знаю, что он родич предводителя тайного братства) предложил плыть в Александрию. Ну, мне в Рязань через Калугу не впервой, я и поехал с ним аж до Каира. Никаких таких странных Карно не видел, за рукописями не охотился, мне, как видите, каменные сфинксы пришлись по карману. А кто не верит, спросите хоть у соглядатая: сей со мной всё время ездил. Да и путешествовал я ради встречи с правителем Египта, а прочее – ложный манёвр. Что ж с того, что в книге не описаны секретные переговоры. Разумеется, они велись, как всегда после одной войны и перед новой».
Тайное братство провести ему не удалось, и виной тому я: Беранже догадался о Карно. А что до лица номер три… тут и по сию пору всё окутывал мрак. Но, думается, для него не секрет ни одно из этих обществ, ибо, кажется, следит он за всеми.
Ничего этого в письме не оказалось. Что ж, спасибо тебе, Андрей, что раскусил дело Дашкова и помог мне разобраться, что к чему – в твоём собственном деле. Теперь мне нужно кончить своё.
Опрятность и строгость двух флотов, игра солнца на бронзовых орудиях, широкие алые стяги с огненным отражением в волнах производили самый живописный эффект на Босфоре. Судно наше медленно подкрадывалось к причалу, пологой лестницей спускавшемуся от дворца к самой воде, и плавные манёвры его подарили мне минуты насладиться зрелищем азиатского берега, где, занимая левым флангом гору Исполинов, белым праздничным лагерем стояли русские войска.
Классической архитектуры двухэтажный особняк посольского дома боковыми флигелями словно распахивал мне свои объятия, и ступая по трём маршам обрамлённого пилястрами входа, я чувствовал себя не случайным посетителем здесь, но желанным гостем.
Бравый и жизнерадостный генерал словно сошёл с собственного парадного портрета, и я, признаться, ощутил себя стеснённым в своём простом гражданском костюме. Он распростёр мне объятия, словно бы только для того, чтобы я, сильно подавшись вперёд, уловил запах его духов, но после отстранил руки и предложил сесть.
От генерала Муравьёва он отличался многим: направлением усов, бессловесной преданностью своему императору, лёгкостью вращения при дворе, живостью характера. И всё же обоих роднило одно обстоятельство: оба вынужденно хлопотали об облегчении участи своих близких, угодивших в жернова правосудия после петербуржского восстания и ради этого жертвовали всем прочим.
– Вы участвуете в становлении новой системы европейского права, – вскоре уже вещал он. – Время, в которое вы соизволили оказать помощь короне, воистину переломное. До сих пор лишь воля одного монарха ставилась во главу угла. Система гражданского единения народов, внедрявшаяся Наполеоном, имела в основе силу и безумства одного.
– Мне думалось, Священный Союз…
– Оставьте, – непринуждённо махнул он рукой. – Ясно, что рамки сего Союза оказались слишком тесны, и он де-факто приказал долго жить. Первый блин комом, но мы твёрдо идём по пути дипломатии уступок. Великие державы приходят к необходимости договариваться, мелкие же не вольны в своём произволе. Сама Блистательная Порта апеллирует к суду кабинетов, а египетский паша, имея достаточную силу отложиться от суверена, не объявляет-таки независимости, опасаясь всеобщего гнева.
– Да и революционеры во Франции, не желая покидать сей почётный клуб наций, много подумали, прежде чем назначить нового главу.
– Пардон, мсье, я запутался во французских революциях. Это которая, кстати, случилась по счёту?
– Вам ли рассуждать о компромиссах, когда вы сами так ловко повернули дело, заключив тайный союз с султаном, что мы слышали скрежет зубов в Лондоне? – слукавил я.
– Мы лишь закрепили статус-кво. Но мы не переступаем главной невидимой черты. Европейская война ни к чему нам. Судите сами: армия наша в Константинополе, даже – в Азии, проливы свободны, но мы уходим добровольно… ну, или под влиянием сводного мнения держав.
Мы утопали в подушках широких диванов, незадолго до того я передал графу Орлову бумагу с договором между султаном и пашой Египта, включая и секретные положения. Он быстро пробежал их, словно искал чего-то определённого среди статей, а найдя и убедившись внутренне в своей правоте, уже медленно принялся перечитывать донесение с начала, так и не дав мне, считавшему листы, дознаться, на котором узрел он искомое. Другой пухлый доклад мой, о настроении паши к государю, о внутреннем положении Египта, торговых оборотах на нынешний год и военных приготовлениях дожидался своего часа на крышке бюро. В отдельную папку положил я бумаги о прожектах европейских купцов, где среди планов по переработке селитры можно было найти фантастические вроде осушения озера Мензале и даже копания морского канала через Суэйзский перешеек. Я прихлёбывал кофе и осматривал его кабинет также в надежде найти для себя какие-то знаки.
– И какую статью полагаете вы за главную? – спросил он, и я не понял, в самом деле интересовало его моё мнение, или он из вежливости старался не делать пауз.
– Не будучи дипломатическим служащим, я не чувствую себя вправе высказываться о сём тонком предмете, – уклонился я.
Конечно, для себя я полагал за главную ту секретную статью, в которой султан обязывался передать часть заветной библиотеки своему вассалу под предлогом восстановления справедливости, попранной его предшественниками. Я вспомнил, как увидев сию формулу впервые, не смог удержаться от бессильного стона, и как мои пальцы вцепились в мои же волосы, благо находился я наедине с собой. Каков дурак, самовлюблённый осел, ругал я себя спустя минуту. Только набитый болван мог предполагать, что мысль сия придёт в голову мне одному, словно такой многоопытный стратег, как Себастьяни, задолго до меня не предвосхитил её и не сделал статьёй готовившегося им договора. Библиотека, без сомнения, находилась на пути в Александрию, сопровождаемая не одним военным кораблём, и орден ожидал теперь её появления. Не в силах противостоять свершавшемуся факту ни в море ни на земле, я лишь отправил Прохору два строгие предписания: следить за собранием, стараясь вызнать особенную судьбу порученной мне рукописи, и найти Артамонова. Заставить Хлебникова спешно покинуть уютный дом Карно в Фустате могло одно лишь обещание повысить жалование, что я и сделал.
– Это нежелание как раз и выдаёт в вас большие задатки дипломатического служащего, – пробормотал Орлов, продолжая чтение, и вдруг спохватился:
– У вас бумаги для меня, а ведь у меня письмо для вас, – помахал он пакетом, выдернутым откуда-то из недр бюро. – Дабы скоротать время, раз не желаете ещё немного послужить. Андрей Николаевич просил передать. Опасался, верно, цензуры. Времена-то нынче какие!
– Простите, какие, Алексей Фёдорович? Я давно покинул Отечество.
– Они всегда такие, – понизив голос, ответил он, и я не понял, шутит он или всерьёз. – К тому же один верноподданный шлёт другому в Константинополь. А у нас тут войска и флот. Непременно вскроют. Но я ехал быстро, с бубенцами, а жандармов с собой, увы, не выпросил у Бенкендорфа.