Когда сбываются мечты

— Здесь указано количество часов, которое вы тратите на работу и деловые поездки.
Я не опротестовывала его обвинения. Я предпочла напрямик спросить:
— Вы что, считаете меня плохой матерью?
— А вы считаете вашего мужа плохим отцом?
— Плохим? Нет, он не плохой отец. Я уверена, он любит детей. Думаю ли я, что он лучше меня? Нет. Понимает ли он, что влечет за собой полная опека? Полагаю, что только-только начал понимать, но двух месяцев недостаточно.
— Вы хотите сказать, что его терпение в скором времени иссякнет?
— Я думаю, у него пропадет желание быть опекуном, как только дело решится в его пользу.
— Ваш муж клянется, что ничего подобного не произойдет.
— А что он еще может сказать? — спросила я. — Если он сейчас признается в своих истинных намерениях, то лишится своих преимуществ в данном вопросе.
— Такое впечатление, что вы говорите об игре.
— Я? Я с самого начала воспринимаю все предельно серьезно. А вот все остальные играют, одни наносят удар, другие парируют. Поверьте, доктор Дженовиц, мысль о том, что будущее моих детей зависит от того, насколько успешно пройдут торги, причиняет мне безумную боль. Но мне преподали такой урок. И если для того чтобы восстановить опеку, мне придется играть, я буду это делать. Нет ничего важнее моих детей. И в этом разница между мной и моим мужем. Вам известны его требования при разводе?
— Он требует опеки над детьми, и ничего больше.
— Одно цепляется за другое, — возразила я. — Дэнис требует, чтобы я продала свой бизнес. Клянется, что ему нужны лишь деньги, но это неправда. Он мечтает лишить меня «Викер Вайз». Успех моей компании безумно задевает его.
— Сомневаюсь. Вы злая женщина. А злоба плохо сказывается на детях.
Дженовиц определенно был настроен против меня. Только так я могла объяснить абсурдность его доводов.
— Мой муж тоже злой человек, даже в большей степени. К тому же он ревнив, закомплексован и мстителен. Разве полезно детям жить с таким человеком?
Дженовиц снова вскочил с кресла и вышел за дверь.
Я бросила взгляд на часы. Время бежало со страшной скоростью. До меня только сейчас начало доходить, что я проиграла. Дженовица не волновали прошлые злодеяния Дэниса. Я подозревала, что, обвини я Дэниса в педофилии, Дженовиц просто кинул бы в рот новую конфетку и вздохнул.
Броди прав. Что-то тут нечисто.
Договоренность. Договоренность между Сильви и Дженовицем.
Спустя несколько минут я услышала шаги, дверь открылась, и Дженовиц снова уселся в свое кресло.
— Могу я еще немного поговорить с вами? — спросила я.
Дженовиц равнодушно махнул рукой:
— Да говорите о чем хотите.
— Когда все только начиналось, я очень злилась на Дэниса. Но потом злость утихла. Дэнис никогда не смог бы поступить подобным образом. Пожалуйста, поверьте мне, доктор Дженовиц. Я никогда не бунтовала. Я живу по правилам, не отступая от системы. И всегда так жила. Но впервые система насилует меня. Простите за столь грубое слово, но только оно может правильно описать мое состояние.
Мне хотелось верить, что он слышал и слушал меня. Дженовиц смотрел на меня, и я больше не замечала в его глазах скуки. Я мягко продолжала:
— Несправедливость делает меня злой. Обида приводит в ярость. И именно вы, люди, работающие на эту систему, создали подобные условия. Измените их, и злоба исчезнет.
Дженовиц нахмурился и закачал головой.
— Дать вам то, что вы хотите, позволить вам поступать так, как вы хотите, и злоба исчезнет? Вы это имеете в виду?
Я подалась вперед.
— Нет, не это… Хорошо. Мне нужна ваша помощь. Вы психолог. И апеллируете к разуму. Пожалуйста, помогите мне разобраться в том, что происходит. В этом деле я вижу полное отсутствие правды и логики. Нет также объективного, непредвзятого отношения. Меня воспринимают как давно сложившийся стереотип. Я пыталась доказать обратное, но безуспешно.
— Все дело в выборе, — сказал Дженовиц. — Нам всем рано или поздно приходится делать выбор. Мы встаем утром и решаем, какие ботинки надеть. Мы не можем носить одновременно три пары, верно? То же самое и с работой. Мы не можем успевать везде, а вы хотите успеть. А еще вы собираетесь убедить нас, что выполняете колоссальную работу. Выбор, Клер, выбор.
 
— Я не согласна. Я выбираю многогранную жизнь. Неужели я не имею права на подобный выбор?
— Нет, если вы растрачиваете себя впустую.
— Но это не так.
Он встал и посмотрел на меня сверху вниз:
— Если вы надеетесь, что, продемонстрировав мне свою самоуверенность, заставите меня изменить мою точку зрения, то очень ошибаетесь. Вам нужно сделать выбор. — И пошел к двери.
— Но где тут выбор? — крикнула я ему вслед.
Дженовиц закрыл за собой дверь.
Я вскочила со стула и заходила по офису. Посмотрела на часы. Посмотрела на отчет Моргана, на который Дженовиц даже не обратил внимания.
Что-то тут все-таки нечисто.
Я немного отодвинула отчет Моргана и под ним обнаружила табель об успеваемости детей в школе. Движимая любопытством, я отодвинула и его.
Потом отдернула руки и убрала их за спину. Я никогда не шпионила.
Потом меня озарила мысль, что это мои личные документы. Суд назначил Дженовица выполнять определенное задание, за которое платила именно я. Разве я не посылала ему недавно чека?
За дверью не раздавалось ни звука. Продолжая напряженно прислушиваться, я схватила документы. Я не представляла, что ищу и зачем. Возможно, мной двигало любопытство. Или вызов. Я увидела фирменный бланк Кармен, потом бланк Артура. За ними последовал судебный протокол и записи Дженовица. Я достала записи из клиники, где делала аборт, бегло просмотрела их и аккуратно вложила обратно.
И тут мне на глаза попалось написанное от руки письмо на бланке. Я до сих пор не понимаю, что побудило меня прочитать его. Достала письмо из папки, я успела прочитать достаточно много, когда на лестнице раздались шаги Дженовица.
Я колебалась лишь короткое мгновение. Бумага, которую я решила украсть, по праву принадлежала мне. Я быстро сложила письмо, засунула в карман и упала в кресло.
Дверь открылась. Я не выглядела и не чувствовала себя виноватой. Если мое сердце и колотилось в груди, то оно с таким же успехом могло колотиться от волнения, от восторга, от полного, глубочайшего облегчения. Я действительно испытывала облегчение. Мне казалось, что с моей груди сняли тугую повязку, что гигантский груз упал наконец с моих плеч, а запястья освободили от наручников.
— У нас совсем мало времени, — пояснил Дженовиц. — Вы хотите сказать что-нибудь еще?
Я откашлялась, чтобы мой голос звучал твердо.
— Только один вопрос. Из чистого любопытства. Как я должна была себя вести на протяжении всего дела, чтобы заслужить ваше уважение?
Он аккуратно сложил бумаги и убрал их в папку.
— Вы должны были убедить меня, что изменитесь. Но я ни разу не услышал от вас ничего подобного. Такое ощущение, что вы считаете себя совершенно правой. Порой, Клер, нам приходится самим нести ответственность за свои поступки.
Я больше не могла с ним соглашаться. Я очень боялась, что мое ликование прорвется наружу, призвала на помощь все свое хладнокровие, поблагодарила его за то, что он нашел время для разговора, и ушла.
Десять минут спустя я достала из кармана письмо, которое стащила у Дженовица, и положила его на стол перед Кармен. Это было официальное письмо по делу семьи Рафаэль, адресованное Дженовицу. Оно содержало даты и список приложений, ничего личного.
А вот наверху красовалась личная приписка, нацарапанная теми же синими чернилами, что и подпись судьи. Одна-единственная фраза:
«Дэнис Рафаэль выглядит искренним. Пусть на этот раз победит отец».
  
Глава семнадцатая
 
Когда я вернулась домой, пошел снег. Крупные хлопья монотонно падали с неба и мягким белым покрывалом ложились на колючие ветки сосен. И хоть это был не первый снег в этом году, он очень освежил природу. Исчезла грязь. Все вокруг заискрилось.