Мы из блюза (СИ)

Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка.
Облысевшая, мокрая вся и смешная, как Вы…
Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная
И я знаю, что, крикнув, Вы можете спрыгнуть с ума.
И когда Вы умрете на этой скамейке, кошмарная
Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма…
Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка.
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы.
Лучше шейку свою затяните потуже горжеточкой
И ступайте туда, где никто Вас не спросит, кто Вы.[2]
- Браво, мадемуазель! – крикнул я и зааплодировал.
После краткой паузы по дощатому, наверное, полу простучали каблучки, и в окно осторожно выглянула очаровательная девчонка лет семнадцати, одетая в простое серое платьице.
- Вам правда понравилось? – с подозрением спросила она.
- Честное слово, - не кривя душой, ответил я. – Вы замечательно играете и восхитительно поёте. Кроме того, я второй день в столице, но прежде не слышал таких… эээ… современных песен.
- Это совсем свежая, «Кокаинетка». Сочинение господина Вертинского.
- А! Вертинский! – Позор на мою лысую голову! Как я мог про него забыть?! - Слышал, слышал о таком, но вот с этой песней пока не знаком. А сыграйте ещё что-нибудь? А то без музыки тоскливо…
- Сыграть?.. но кто вы, сударь? – я видел, что девушке любопытно. Но о том, что с незнакомцами вряд ли стоит разговаривать, в России знали задолго до посиделки на Патриарших.
- Коровьев, Григорий Павлович, - приподнял шляпу и изобразил полупоклон. – Приезжий. Очень, знаете ли, люблю музыку, да и сам музыкант.
Девушка задумалась ненадолго.
- А знаете… Как-то невежливо держать вас на улице. Поднимайтесь. Седьмая квартира.
Я снова позволил себе сильно удивиться. Вот так – совершенно незнакомого мужика позвать к себе домой? Ну, времена-а… Ну, нравы! Тем не менее, приглашение я принял, так что не прошло и минуты, а я уже нажимал кнопку электрического звонка. Открыла сразу.
- Так скажите, что именно привлекло вас в песне господина Вертинского? – прямо с порога спросила певунья. Надо отметить, что несмотря на выбор репертуара, выглядела она отнюдь не чахоточной декаденткой. Нормальная такая барышня, чуть пухленькая, там, где надо – очень даже округлая. Лицо отнюдь не бледное, чуть вздёрнутый носик и, главное, глаза: живые, озорные.
- Непременно скажу, милая барышня, но только если вы соблаговолите представиться. В детстве мама учила меня, что, если уж приходишь в гости, надо хоть знать, к кому.
- Ой, простите! – засмеялась девушка. – Меня зовут Надя. Надя Садовникова.
- Григорий Коровьев, - повторил я легенду. – А песня заинтересовала тем, что нет в ней ни романсовой элегичности, ни пафоса, ни вычурности, ни морали. А есть лишь страшное горе и тихое этому горю сочувствие. Как-то очень по-человечески.
- Боже мой, как же вы правы! Вертинский потрясающ и человечен! Кроме него же совершенно же не за что уху зацепиться – эти пошлые романсы! «Бе-е-елой акации гроздья душистые-е-е» - проблеяла она, скорчив брезгливую гримаску. – Фу, мерзость. И это – «Блоха! Ха-ха!» - тоже гадость… Но проходите же и послушайте! Я вам сейчас ещё сыграю, эту разучила давно. – И она действительно уверенно сыграла «Ваши пальцы пахнут ладаном» того же Вертинского, а я сидел на уютном диванчике, смотрел мимо нее и понял, что ой, попал. И дело не в том, что девушка мила и очаровательна – а она, действительно, и то, и другое. Нет. Просто на стене висела ОНА. Гитара. О семи струнах, понятно, но какая мне разница? И вот на гитару я так засмотрелся, что едва не прохлопал момент, когда песня кончилась
- Браво, Надя. Повторюсь, но вы чудесно играете и поёте.
- Благодарю вас, - чуть покраснев, ответила она. – А вы какую музыку играете? Покажете?
- Отчего б не показать. Но скажите, можно ли воспользоваться вашей гитарой?
- Конечно, можно. Только на ней редко кто играет, и она давно расстроена.
- Ну, если беда только в этом, то её-то мы поправим быстро. - Я снял гитару со стены и бегло осмотрел. Вроде, все нормально, играть можно. – Надя, будьте так любезны, возьмите ноту «ми» второй октавы…
 
Джимми, Джонни – мужики, кайф-то какой! Аааааа! Всё во мне запело, едва я взял первые аккорды. Пару минут просто играл, наслаждаясь каждой нотой, пока не спохватился, что гостеприимная хозяйка, наверное, ожидает от меня песню. Сейчас всё будет! – и в ритме блюза я заиграл всё того же Александра Николаевича:
Где вы теперь? Кто вам целует пальцы? 
Куда ушёл ваш китайчонок Ли? 
Вы, кажется, потом любили португальца, 
А, может быть, с малайцем вы ушли? 
Я помню, вы тогда на съёмочной площадке 
В конце такого непростого дня 
Прилюдно подарили мне свою перчатку, 
И тем сгубили навсегда меня. 
За вами плёлся я чуть зримой тенью, 
Мечтая вымолить хоть капельку любви. 
Смеялись вы тогда, и скоро Провиденью 
Угодно стало, чтоб исчезли вы. 
В последний раз я видел вас так близко – 
В пролёты улиц вас умчал авто. 
Мне снилось, что теперь в притонах Сан-Франциско 
Лиловый негр вам подаёт манто… [3] 
- Божечки, какая прелесть! – захлопала Надя в ладошки. – И играете вы так необычно, но очень завораживающе. Но откуда взялись еще два куплета?
- Очень просто. Сидели мы как-то с моим добрым другом, пели эту песню и сожалели, что она коротка и не видно страданий героя. Решили исправить. Мой друг в полчаса сочинил два куплета, и песня стала слегка поподробнее. – Между прочим, я сказал Наде чистую правду. Умолчав, единственно, о том, что всё это происходило сто лет тому вперёд.
- Изумительно, - покачала головой девушка. – А ещё? Прошу вас, играйте же ещё!
И я сыграл ещё. «Полонез» Чижа вызвал бурный восторг, «Город золотой» Надин забраковала, вынеся вердикт, что гнилой поповщиной отдаёт. А вот «Снаружи всех измерений» Летова возымела нешуточный успех, и пришлось рассказывать, что это мой знакомый футурист из Омска. Под занавес рискнул сыграть сочиненную с тем же другом песню:
Эй, подруга, не дури! Мы же съели центнер соли, 
и шептали "раз, два, три", вальс танцуя ночью в поле... 
Ты, давай, не уходи: всё равно твой путь по кругу, 
и магнитом, что в груди, нас опять прижмёт друг к другу... 
Эй, родная, чёрт возьми, мы с тобой - одна монета. 
Наша песня, ты пойми, до конца еще не спета. 
Я заполню всю Москву шалашами и мостами, 
и насыплю вновь листву, чтоб шуршала под ногами... 
Мы с тобой - как два крыла высоко летящей птицы. 
Мы - та сказка, что могла даже Гофману присниться. 
Я узнал тебя тогда не по модным по обновам, 
а по маленьким шагам в такт чуть слышной босса-новы... [4] 
- А что такое «босса-нова»? – спросила Надя.
- Стиль такой музыкальный, в Бразилии появился, - тут же ответил я, опять забыв уточнить, что возникнет он только через полвека.
- Как же это всё свежо! Как же это всё прекрасно! А вы же напишете мне ноты, правда же?
- Обязательно напишу. Но в награду потребую… - я сделал драматическую паузу, но, видимо, в моём взгляде что-то такое распутинское было: на лице Нади стали появляться тени нехороших мыслей. - …потребую чашку чаю!
- Ох, простите меня, ради Бога, - схватилась Надя за голову. – Совершенно забыла об элементарном гостеприимстве!
- Не беда. Давайте нотную бумагу и карандаш, я вам основу песен накидаю и тексты, а остальную аранжировку для пианино сделаете уже сама. Вы умница, у вас непременно получится хорошо.
На самом деле, я бы предпочел, чтобы она заваривала чай бесконечно долго – мне требовалось успокоиться. Очень милая, совершенно очаровательная девушка затронула какие-то пресловутые струны в моей душе, а в распутинском организме вызвала натуральный гормональный шторм. А Надя, как назло, строила мне глазки и улыбалась загадочно и томно… Поэтому, чтобы унять многогрешные помыслы и железобетонный стояк в штанах, я сосредоточился на нотах и расписал партитуры максимально подробно.