Ты. Я. Кровать. Сейчас же (ЛП)

  
ОЛИВИЯ Т. ТЕРНЕР
 
ТЫ. Я. КРОВАТЬ. СЕЙЧАС ЖЕ
   
Перевод от канала
 
t. me/aeosaetr
КНИГА: You. Me. Bed. Now. / Ты. Я. Кровать. Сейчас же.
АВТОР: Оливия Т. Тернер
СЕРИЯ: книга одиночная!!!
  
ГЛАВА ПЕРВАЯ
 
Зоуи
— Кто квотербек в этой команде?
Спортивный репортер постарше бросает на меня странный взгляд.
— Не тот спорт, милая.
Я непонимающе смотрю на него.
Он закатывает глаза и вздыхает.
— Ты из Америки?
Я киваю. Мой желудок так сжат от нервов, что я едва могу говорить.
— В регби нет квотербеков, — продолжает он, проводя рукой по своим жидким седым волосам. — Ты думаешь о мухоголовке.
— Музоголовка? — Говорю я со смешком. — Как у мухи? Бзззззз.
Боже мой, я что, только что махала руками, как жук? Способ оставаться профессионалом, Зоуи.
Его морщинистое лицо хмурится, когда он смотрит на меня, как будто ему интересно, что за кристаллический метамфетамин я принимаю.
— Как вы получили эту работу?
— Это долгая история, — отвечаю я, хотя это не так. Я работала спортивным репортером в Бостоне, откуда я родом, и в мои обязанности входило освещать теннисные матчи. Я понравилась сыну владельца телеканала. Это чувство не было взаимным. Так что меня отправили аж в Новую Зеландию, чтобы рассказать о наименее популярном в Америке виде спорта после борьбы на носках, подводного хоккея (да, и то, и другое реально) и крикета.
Я совершенно новый репортер по регби для спортивного освещения и анализа, или SCAA, как нас больше называют.
— Вы когда-нибудь вообще видели игру в регби? — Репортер постарше поворачивается и теперь полностью сосредоточен на мне. Мы ждем у раздевалки игроков интервью, и другие репортеры тоже начинают оборачиваться, чтобы посмотреть на меня.
Вот дерьмо. Я чувствую, как мои щеки становятся ярко-розовыми.
— Да, — говорю я, бросая на них возмущенный взгляд.
— Кроме той, которую они только что закончили играть.
— О, тогда нет.
Некоторые из них хихикают. Многие закатывают глаза.
— Американцы не уважают спорт! — говорит один огромный парень, вскидывая руки в воздух. У него огромное тело бывшего игрока. — Ты хоть представляешь, как тяжело мне пришлось работать, чтобы добраться до этого места перед этой дверью?
Я просто смотрю на него, надеясь, что он меня не съест. Клянусь, я начинаю съеживаться перед ним, когда он подходит. Или, может быть, это просто то, что я чувствую.
— Я играл в регби всю свою юность, в колледже, три года в фермерской команде. — Он загибает их на своих толстых пальцах, а я стою там, желая, чтобы вселенная сжалилась надо мной и просто поглотила. — Шесть лет профессионально. Сломал оба колена, локоть, позвоночник.
— Ты сломал позвоночник? Фу. — Это вырвалось само собой. К счастью, он слишком взвинчен, чтобы услышать меня.
— Затем я вернулся в колледж, чтобы изучать журналистику, закончил лучшим в своем классе, проработал на пяти дерьмовых работах в течение шести лет в трех разных телеканалах, а затем, после еще четырех лет надрыва задницы, наконец получил эту работу, освещая новозеландские сериалы, в основном серые.
Он делает еще один шаг ко мне, и я сглатываю. — А тебя… Тебя назначили сюда в наказание. Это неудобно. Бьюсь об заклад, ты даже не можешь сказать мне, что такое схватка.
— Типа, то что у тебя в душе?
Он просто качает своей массивной головой, глядя на меня так, словно я испортила ему весь день. — Не мыльная схватка, а схватка в регби.
Что в лоб, что по лбу1. Я не знаю, как они произносят слова здесь, в Новой Зеландии. О чем он вообще говорит?
— У шкафчиков проблемы с мыльной пеной или что-то в этом роде? — Я ищу любую историю. Это неубедительно, но пока это все, что у меня есть.
Внезапно все отворачиваются от меня и качают головами.
 
— Я сказала что-то не так? — Я шепчу репортеру постарше, с которым разговаривала вначале.
Он качает головой, но смеется. — Ты сказала так много неправильных вещей. Я даже не знаю, с чего начать.
— Как насчет того, чтобы начать с того, что ты назовешь мне имя мухоголового?
Он улыбается. — Это, должно быть, Акеакамаи Салуни.
Я беру ручку и начинаю записывать. Салями по-Акейкомгуйски.
Он видит, что я пишу, и выхватывает ручку у меня из рук. — Не салями. Салуни. И все зовут его Акеа.
Он записывает это в мой блокнот, и пока я смотрю на все эти долбаные буквы "К" в его имени, я начинаю понимать, насколько я на самом деле не в себе.
— Итак, что будет дальше? — шепчу я.
— Охрана откроет дверь, когда все ребята закончат принимать душ, и мы сможем войти и опросить кого захотим. Акеа не берет интервью, хотя все пытаются, но вы можете поговорить с кем угодно. На вашем месте я бы начал с Джона Райли. Он хороший парень и всегда готов к разговору.
— О. — Я прикусываю нижнюю губу, размышляя, о чем спросить игрока в регби. Какие у него хобби. Его любимый фильм. Как зовут его собаку.
Я, конечно, не могу задавать вопросы о регби. Я скажу что-нибудь не то, и все узнают, что я фальшивка.
Я была хороша в репортажах о теннисе. Я знала спорт вдоль и поперек и знала всех игроков. Какого черта я должна быть здесь, потому что я не хотела сосать маленький тощий член Брайса Эванса? Иногда жизнь несправедлива.
— Все в порядке, ребята, — говорит охранник, направляясь к двери.
Бабочки в моем животе внезапно начинают казаться стаей чаек.
— Вы, ребята, знаете правила игры. — Его взгляд падает на меня. — Вы новенькая?
— Да. — Боже, у меня так першит в горле.
Он рассказывает мне правила, но я так нервничаю, что ничего не запоминаю.
И вдруг дверь открывается, и меня толкают сзади.
Раздевалка большая и просторная, но она не такая приятная, как некоторые футбольные раздевалки, в которых я бывала дома. Может быть, у них нет такого бюджета, как у НФЛ, или, может быть, это потому, что это более жесткие люди, которым не нужно ничего из модного дерьма вокруг них.
В раздевалке шумно и хаотично, пресса смешивается с игроками-гигантами, которые все раздеты по-разному. Они празднуют свою победу, раздается множество "пятерок" и криков. Тренеры выглядят разъяренными, когда кричат на избитого игрока, у которого сильно течет кровь из носа. Кажется, он даже не замечает, что доктор накладывает швы.
Я прижимаюсь спиной к стене, вбирая все это в себя. Толпа репортеров, с которыми я пришла, разбежалась, хватая игроков и тыча им в лица микрофонами и камерами.
Большинство из них поворачивают налево и спешат к шкафчику в конце комнаты.
У меня сжимается сердце, когда я вижу, кого они окружают.
Я едва могу разглядеть его из-за всех этих людей и камер, загораживающих обзор, но от тех немногих проблесков, которые я получаю, моя кожа становится теплой и покалывающей.
Он по крайней мере на голову выше всех остальных. Выразительные карие глаза. Короткие волосы. Темная борода. Бронзовая кожа туго обтягивала его крупные рельефные мышцы.
Я тяжело сглатываю и прочищаю горло, когда мой взгляд опускается к его широким круглым плечам. Они покрыты татуировками самоанского племени.
Репортер поднимает большую камеру, и она загораживает мне обзор.
Черт. Давай, чувак.
Я стою на цыпочках, пытаясь получше рассмотреть, когда кто-то хлопает меня по плечу.
— Привет! Я Джона Райли. Хочешь интервью?
Парень стоит там с обнадеживающей улыбкой на лице. Он выглядит немного глупо, когда стоит там в джинсах и футболке с Аланис Мориссетт. Это тот парень, о котором мне рассказывал репортер снаружи.
— Конечно, — говорю я, доставая ручку и блокнот. Я оглядываюсь на стену репортеров, собравшихся вокруг сексуального самоанца.