Стоп. Снято! Фотограф СССР. Том 3 (СИ)
— А кто ломать будет? — усмехаюсь, — Молчанов? Орлович?
Разговор задевает меня за живое. И дело не в том, что он пытается меня переубедить. Мне неприятно видеть страх в глазах пожилого фотографа, прошедшего войну и видевшего наверняка куда более жуткие вещи, чем мягкий, пухленький Орлович, или Игнатов с печальной верблюжьей харей.
Пускай это страх за меня, всё равно неприятно.
— Найдётся кому, — вздыхает Митрич, — это ведь не один человек. Имя им — легион, — говорит он зло и непонятно.
— Не переживай, Митрич, — я залихватски и дурашливо улыбаюсь, — к девушке я ездил. Фотографировал. Красивая девушка! Да ты сам увидишь, если помочь мне согласишься. Проявишь плёнки?
— Горбатого могила исправит, — улыбается в ответ он, — чуть на тот свет не отправился, а ему всё девки на уме. Что тебе, наших мало? Уже в область повадился⁈
— Ну, ко мне они, как к тебе табунами не ходят, — отшучиваюсь, — приходится побегать. Так поможешь?
— Куда я денусь? — Митрич особо не сопротивляется, постепенно я втягиваю его в товарно-денежные отношения, — скоро надо?
— Чем быстрей, тем лучше, — я выгружаю кассеты, отснятые на свадьбе и на последней фотосессии с Кэт, — я и так в больнице провалялся, а люди ждут.
— Тогда сегодня вечером, — кивает он, — мне ещё этих клуш отснять надо, а то они мне дверь сломают. — Да иду я, иду, оглашенные! — кричит он, приоткрывая коморку.
Попрощавшись с Митричем и получив очередную порцию внимания от его посетительниц, я спешу к Женьке.
С ним я толком не общался с самой свадьбы. В больнице он меня навещал, но нам всё время мешали нормально поговорить, а большинство наших общих тем не терпело посторонних ушей.
Разговор со старым фотографом оставляет в душе неприятный осадок. Несмотря на жаркий день и царящее в воздухе летнее послеполуденное безделье, где-то в районе позвоночника поселяется неприятный холодок.
Митрич озвучивает то, что пришло бы в голову любому человеку этого времени. И, что самое главное, в этом уверены сами аппаратчики. Тому же Молчанову или Игнатову и в голову не придёт, что я рискну дёрнуться, а тем более вести против них какую-либо игру. Перепсихую и смирюсь.
Кажется, только после слов Митрича я понимаю, почему эти люди поддерживают Орловича, который по моим меркам повёл себя идиотски, подставив всех. Он — человек «системы», он свой, поэтому надо до последнего держаться вместе и выгораживать друг друга. Не выдавать «своих».
Потому и Комаров кинулся забирать у меня плёнки. Никто ему не приказывал. Попросили… намекнули… Значит, так надо.
Надеюсь, что я смогу устроить им сюрприз.
Женька вываливает на меня шквал эмоций, тут же прогоняя из головы всю хмарь. Позавчера он всё-таки набрался храбрости и вывез практикантку Юльку покататься на мопеде, который очень удачно «сломался» в полях. Теперь он делится со мной подробностями, которые ограничиваются фразой: «ну и я, в общем, того…».
Зато его горящие от восторга глаза договаривают остальное.
— Тогда поехали к твоей Юльке, — предлагаю я, — навестишь её.
— Просто так? — того охватывает странная робость.
— Нет, — говорю, — повод есть.
Рассказываю ему об аресте Серёги и о нашем с Николаем расследовании. Женька от хохота едва не надрывает живот. Даже его бабка выглядывает из окна, убедиться, всё ли в порядке.
Правда, тот факт, что мы его не взяли с собой, Женьку огорчает. Но он слишком отходчивый человек, чтобы таить обиды. А когда узнаёт, что я припахал ненавистных ему «слонов» на ремонт крыши, его радость не имеет предела.
До лагеря археологов он везёт меня так аккуратно, словно хрустальный сервиз. Хотя после знакомства с мамой Кэт и ее хирургическими инструментами, чувствую я себя гораздо лучше. Бок уже не напоминает о себе болью, а проспав целые полсуток, я чувствую себя значительно свежее.
Нас приветствуют, как триумфаторов. Забыв прежние обиды, бегут здороваться и хлопают по плечу. Я подталкиваю вперёд Женька. К таким бурным восторгам мой организм ещё не готов.
Даже Аникеев высовывает свою косматую голову. Сам я не видел, но Николай рассказал, что профессор ездил в райотдел, вызволять своего студента, но не преуспел.
— Чинить крышу? — удивляется он, — и эти обалдуи согласились?
— Если вы отпустите.
— Да, пускай идут, — соглашается профессор, — новые раскопы мы делать уже не будем. Надо будет после практики лагерь снимать, это их обязанность. Но это, когда все остальные в город вернутся. А на ближайшую неделю — забирай, — машет он рукой. — Не могут башкой работать, пускай руками поработают. Но… — Тут он поднимает палец и хитро смотрит на меня, — ты кое что обещал.
Действительно, обещал. Ещё когда отпрашивал девчонок к нам на пикник, вызвался сфотографировать самые яркие находки в камералке.
И не отвертеться уже, и время поджимает. До конца практики остаётся неделя. Да и больничный у меня, а, значит, много свободного времени, которое можно потратить с пользой.
Вот только с конкурсом — тоже поджимает. В журнале написано, что итоги подведут через три недели. Тогда их, скорее всего, огласят. А результаты будут готовы за несколько дней до этого. Так что у меня в лучшем случае — недели две. Дальше всем будет наплевать, кто заряжал плёнку и нажимал на спуск.
Кого впишут в призовые бланки, тот и молодец. История не имеет обратного хода и лихие разоблачения сейчас не в моде.
— А вы обещали под это дело финансирование подвести, — парирую, — на расходники и организацию процесса.— Хитёр, — ворчит Аникеев, — и рабсилу ему, и финансирование. Нездоровые у тебя буржуйские наклонности, товарищ фотограф.
Своим прозорливым умом историка, Аникеев неожиданно попадает в точку. Жаль, что сам об этом не догадывается.
— За время и работу не возьму ничего, — уточняю, — Как и договорились. А помочь ребята сами вызвались. В благодарность за чудесное избавление из темницы.
— Ладно, — машет рукой профессор, — будет тебе финансирование. Принеси мне завтра смету. Два варианта, то без чего обойтись нельзя, и то, что может пригодиться. Я посмотрю, что можно будет придумать. Иди уже, тебя дожидается собеседник поинтереснее меня.
Оборачиваюсь и вижу, что в стороне стоит Надя. Выглядит она грустной. Глаза, буквально на мокром месте.
— Ты чего? — удивляюсь. — Не рада мне?
— Глупый, что ли? — шмыгает она носом, — конечно, рада.
— А что тогда?
Задаю вопрос не конкретизируя, надеясь на подсказку со стороны самой Нади.
— Ты меня в городе будешь искать? — спрашивает она.
— Когда?
Вопрос дурацкий, неудачный, а главное, я и сам спустя секунду понимаю ответ. После, когда закончится практика. Вот так, искал себе летнее приключение. Самый безопасный вариант без личных привязанностей.
— Мне рассказали, что ты в Белоколодецке часто бываешь, — игнорируя мою промашку, продолжает Надя. — Чуть ли не каждую неделю. Ты хотел бы там увидеться?
Мы идём по тропинке, от палатки Аникеева к лагерю, но в какой-то момент сворачиваем не на той развилке, и палатки вместо того, чтобы стать ближе отдаляются.
Ты сама забудешь меня, Надя. Погрустишь неделю, или две. А потом учёба, дела, прежние друзья-подруги.
Даже если мы встретимся, то будем смущённо подбирать темы, отводить взгляды, и оба облегчённо вздохнём, когда настанет пора расходиться.
Люди, оказавшись не вместе очень быстро расходятся в разные стороны. «Как в море корабли», пошлейшая, но верная присказка. У каждого свой путь и с каждой минутой расстояние всё больше, а надежды новую встречу всё меньше.
— Часто бываю, — соглашаюсь, — за аппаратурой езжу, а ещё мне поступать в этом году. Ты ведь уже знаешь, что я моложе тебя?
— Мне это не важно.
— Конечно, встретимся, — говорю я единственно верную в этом случае фразу.
Надя останавливается и доверчиво прижимается ко мне. Всё-таки хорошо, что никто не додумался пойти нас искать.
* * *