Стоп. Снято! Фотограф СССР. Том 3 (СИ)
— Будешь? — предлагает она, открывая коробку. — Угощайся, они вкусные.
— Это же подарок, — уточняю.
«И подарок не дешёвый», — думаю про себя. Такую вот коробочку хрен достанешь. Уж точно не чета моим шоколадкам «Цирк», с помощью которых я пытался пробудить у затворницы-заведующей выброс гормонов радости.
— И что мне теперь их под стекло ставить? — с неожиданной злостью отвечает Леман. — Ешь, говорю, пока я не передумала.
Трюфели действительно оказываются очень вкусными. Никогда не считал себя особым сладкоежкой, но тут уминаю их буквально за обе щёки.
На лице у Людмилы Прокофьевны появляется то самое умильно-заботливое выражение, с которым женщины смотрят на едящих с аппетитом мужчин.
Такое чувство, что, скармливая мне конфеты, она избавляется от каких-то моральных обязательств, которые накладывает на неё подарок прокурора Яцко.
«Мою шоколадку она сама съела», — заботливо подбрасывает память. Вместе со мной, под кофе. И от этой мысли на душе становится ещё теплее.
* * *
Допив кофе и договорившись встретиться в середине следующей недели, я вновь седлаю своего верного железного коня, заезжаю к Женьке, и мы, наплевав на дела и заботы, едем на речку, на тот самый пляжик, где в своё время жарили шашлык со студентками.
Там до самой темноты проводим время в чудесном ничегонеделании. Валяемся на траве. Купаемся до одурения, пока от холодной Берёзовской воды зуб на зуб не перестаёт попадать. Потом снова греемся на солнце.
Я чувствую, как медленно по капле из меня уходят собранность и злость, которая поселилась внутри во время противостояния с Орловичем.
Я вышел из всей этой ситуации победителем, хотя не сказать, что это было легко. Мир всеобщей социальной справедливости впервые повернулся ко мне другой стороной — круговой порукой людей с должностями и со связями.
Тех самых «негодяев в кабинетах из кожи», о которых в моём будущем пел Бутусов. Ведь им всем было абсолютно наплевать в этой ситуации, кто прав, кто виноват. Не важно, что Орлович ради сиюминутной выгоды рискнул и своей, и чужой репутацией, подставив всех, кто с этим связан.
Да, он — сукин сын, но они выгораживали его, потому что он — свой сукин сын. Потому что в любой момент каждый из них может оступиться, и тогда остальные прикроют, отмажут. Так было, и так будет в те времена, из которых я сюда попал.
Можно ли в этой жизни что-то изменить? Да чёрт его знает. Я не философ и не политик. И я всегда считал, что начинать надо с себя. Не уступать, даже если тот, кто пытается тебя прогнуть, во много раз сильнее.
Гнуть свою линию, отвечать ударом на удар. Заставлять считаться с собой и приучать к тому, что связываться с Аликом Ветровым будет себе дороже. Делай, что должно, и будь, что будет. Как-то так.
— Мне Юлька свой телефон оставила, — говорит Жендос. — Как думаешь, позвонить?
— А она в курсе, что ты в Рязанку поступать собираешься? — интересуюсь.
— В курсе, — вздыхает друг.
— И что говорит?
— Говорит, чтоб не маялся дурью и в Белоколодецк поступал, — Женька неожиданно краснеет. — В кулинарный техникум.
— Опа! — удивляюсь я.
Я, лежавший до этого на спине и любовавшийся облаками, перекатываюсь на локоть, с интересом глядя на приятеля.
— Это с чего это она так решила?
— Да мы как-то днём ко мне домой заехали, — рассказывает он. — Ну, после того, как в полях катались и у нас мопед сломался… — Жендос снова краснеет. — Так вот она голодная была, я ей омлет приготовил. Юлька сказала, что такого омлета даже в Париже не пробовала, — он задумчиво молчит. — Она что, правда, могла в Париже бывать, как ты думаешь, или брешет?
«Всё зависит от того, кто её папа», — вот что я думаю. У моей блондинистой подружки Нади, как мне уже понятно, папа точно непростой. А детки таких родителей часто кучкуются.
И дело тут не в социальных предрассудках. А просто старшее поколение проводит время вместе, а своих отпрысков сажает в одну комнату и говорит: «Дружите».
Так будущая золотая молодёжь и вырастает вместе, можно сказать, с одной песочницы. Так что вполне она могла быть в Париже.
— Выпендривается, конечно, — вместо этого говорю я вслух. — Понравился ты ей, вот она и набивает себе цену.
Хмурое лицо Женьки разглаживается.
— Думаешь, позвонить?
— Только не сейчас, — предлагаю, — а в следующий раз, когда в Белоколодецк поедем, тогда и позвоним. А лучше заранее предупредим, чтобы не падать, как снег на голову, да и договоримся, по городу погуляем.
— Серьёзно? — Женька радуется, как ребёнок, которому пообещали встречу с живым Дедом Морозом.
— Ну а почему нет? Может быть, она и Надю с собой подтянет, — размышляю. — Вот вчетвером и погуляем. Ты у нас парень теперь денежный, я тоже не мимо проходил. В кино сходим, мороженого поедим.
— Вот ты здорово придумал, — Женькина физиономия светится от счастья.
— Ещё бы, — отвечаю, — всё лучше, чем в трубку вздыхать. «Ой, как я соскучилась. Ой, как я тоже соскучился», — сюсюкаю я, передразнивая.
Мне самому эта идея нравится всё больше. А уж если встреча с Юлькой удержит его от идеи поступать в военное училище, то за эту возможность нужно хвататься двумя руками.
Ради этого я даже готов продолжить общаться с Надей «Как-там-её-папа», несмотря на все её далеко идущие планы. Тем более что во всех остальных смыслах она мне очень нравится.
— А когда поедем? — тут же загорается Женька.
— Можем на следующих выходных, — предлагаю. — Мне всё равно нужно будет до города добраться. Насчёт документов узнать и вступительных экзаменов.
— Так и не передумал насчёт училища? — спрашивает он. В его тоне слышится сомнение.
Ну да, с практически отличным аттестатом, который подпортили только две четвёрки на выпускных экзаменах, идти в учагу — это форменный моветон. Корочка ценится в первую очередь не за приобретённые знания, а как показатель причастности к образованному классу.
Лучше всего — университет или институт. На втором месте техникум. Ну а кто нигде не пригодился, тот в учагу.
— Я же тебе говорил, — объясняю, — с Молчановым всё оговорено. И без этой несчастной «корки» мне работать по специальности не дадут.
Женька собирается со мной поспорить. Но потом вспоминает про таинственную «ушибленность током», которая в своё время и сделала меня фотографом.
— А вот ты, если бы в Белоколодецк поступил, — говорю, — мог бы со своей Юлькой хоть каждый день видеться.
— Не трави душу, — вздыхает Женька.
— А чего? — я нащупываю в его тоне слабину. — Смотри, тебе уже максимум через месяц поступать придётся. И всё. Пишите письма мелким почерком. Только у тебя средства появились, девушка…
Я не стесняюсь использовать самые подлые манипуляции для того, чтобы сбить Женьку с пути, которым ведёт его мечта и в конечном итоге приведёт на Афганскую войну, откуда он вернётся, потеряв ногу.
А так как в этом мире всё происходит не совсем так, как в том, откуда я попал, то хрен его знает, вернётся ли вообще.
Есть у меня и собственный меркантильный интерес во всём этом. Без помощника мне на свадьбах не обойтись. Да и вообще любое постановочное фото требует, как минимум, двух человек. Поэтому терять Женьку на неопределённый промежуток времени мне совершенно не хочется.
Если в прошлой жизни я всегда был одиночкой, то здесь у меня есть друг, и это дорогого стоит.
— Ну и куда я пойду? — вздыхает Женька, явно испытывая нешуточную внутреннюю борьбу.
— Да в ту же торговлю, — говорю, — или в кулинарный. А почему нет? Пускай не так героически. Зато это те дела, которые тебе действительно нравятся, а не то, что ты в книжке прочитал или по телевизору увидел.
Возвращаемся домой мы уже по темноте. Я еду медленно и осторожно. Фара мопеда выхватывает вымытые на просёлке дождями ямы, которые в её свете кажутся глубокими, словно лунные кратеры.
Надо бы встретиться с владельцем мопеда и либо проставиться ему за время пользования, либо договориться о том, чтобы выкупить железного коня. Я даже не представляю, что бы я делал без него.