Стоп. Снято! Фотограф СССР. Том 3 (СИ)

Если что, плюну да уеду в Телепень, у меня теперь там связи. Или в Кадышев. Да весь мир как открытая книга, когда тебе семнадцать и руки из правильного места растут.
— А вам много чего дали, Сергей Владимирович? — говорю.
— Что⁈ — Молчанов вскидывает брови, не ожидая таких слов от вчерашнего школьника.
— Те, кто вас сюда задвинул, много вам чего дали? — повторяю, — надеетесь, что если будете слушаться и не отсвечивать, то про вас вспомнят и позовут обратно? Ошибаетесь. А мне не хочется повторять ваших ошибок.
— Да как ты смеешь⁈ — Молчанов начинает орать, даже раньше, чем успевает осмыслить мои слова.
— Повторяетесь, Сергей Владимирович.
Я зачем-то ерошу сам себе волосы, отчего они встают непослушным чубом и не прощаясь иду к выходу.
У секретарши лицо совершенно обалдевшее, и я сразу понимаю — подслушивала.
* * *
Выйдя из райкома на жаркую улицу, я направляюсь прямиком к одноэтажному, барачного типа зданию с синей крышей и вывеской «Почта. Телефон. Телеграф». Первая его ипостась сохранилась до начала двухтысячных. Помню, как ребёнком я разглядывал там словно диковину гашёные наборы почтовых марок. А сейчас мне нужна другая часть этого тройного названия.
Внутри помещение узкое и вытянутое. Если повернуть направо, то упрёшься в прилавок, за котором можно купить конверты, получить посылки и отправить телеграммы. «Грузите апельсины в бочках тчк» вспоминается классика.
Слева ещё один прилавок с круглолицей и чем-то недовольной женщиной за ним, скамья для ожидания, две кабинки междугородней телефонной связи, а рядом с ними висящий на стене междугородний телефон-автомат. Из фильмов помню, что он поедает пятнадцатикопеечные монеты, поэтому получаю их в обмен на купюру в три рубля целых двадцать штук.
Номер запомнить несложно, в Белоколодецке в те времена они были длиной всего в пять цифр, а код с тех пор не изменился.
— Алло… алло… — голос пробивается через треск и помехи, словно абонент находится в другом полушарии.
Слышно, как на той стороне трубки на заднем фоне грохочет музыка и ржут сразу несколько голосов.
— Кэт, это Алик, фотограф! — говорю, — привет!
— Да заткнитесь уже! — орёт Кэт, и музыка становится тише, — Алло, кто это? Вас не слышно!
— А-лик! — кричу в трубку под неодобрительным взглядом женщины, поменявшей мне монетки. — Фо-то-граф!
— Привет, Алик, — отвечает Кэт, — чего звонишь?
— Помнишь, ты хотела фотосессию? — говорю, — завтра я неподалёку буду. Давай встретимся, договоримся?
 Глава 5 
— Кто звонил?
Кэт обернулась. В проёме двери ведущей в комнату стоял Джон. Рубаха расстёгнута на три пуговицы, на шее болтается какой-то пижонский «индейский» амулет.
За спиной Джона вкрадчиво клеил кого-то Джим Моррисон:
Давай детка, зажги мой огонь
Наполни эту ночь огнём.
Джинсы новые, за них Джон до сих пор должен ей сто двадцать рублей. Вспомнив о джинсах, Кэт едва заметно улыбнулась.
Джон это заметил. На лице у него была приклеена легкомысленная ухмылка, но глазами он впился в девушку.
— Никто, — ответила она.
— И ты говорила с никем?
Ревнует, подумала Кэт. Как можно одновременно волочиться за каждой юбкой, даже если эта «юбка» будет в модных клёшах, и ревновать, Кэт не понимала. Она закатывала Джону истерики, следила за ним и раз за разом ловила, но непонятным образом потом прощала.
Той же сучке Ирине, шлюхе-клофелинщице, она чуть не выцарапала глаза. А сейчас что-то изменилось в ней. Устала. Надоело.
— Угу, — Кэт кивнула, — С никем.
— Ну и как, интересно было? — Джон опёрся рукой о стену, нависая над ней.
Когда-то от этой позы у неё перехватывало дыхание, и слабели колени. Он казался таким сильным, ярким, интересным. Героем и бунтарём. Сейчас он бесил.
— Отец звонил, — зачем-то соврала она. — Доволен?
— Чего хотел? — Джон заметно расслабился.
— Чтобы ты скорей свалил из моей жизни.
Джон засмеялся и потянулся к ней губами, но она оттолкнула его и пошла обратно в комнату, ныряя в табачный дым как в трясину.
 
* * *
В журнальном мире дело обстоит так. Одним платят больше, другим меньше. Одних готовы печатать в любое время дня и ночи, другие ждут публикаций месяцами, подсовывая свои снимки ассистентам, секретаршам и разве что не уборщицам, чтобы их работы оказались перед глазами у тех, кто принимает решения.
Сначала ты работаешь на репутацию, потом репутация работает на тебя. Прописная истина, которая от этого не становится менее справедливой.
И всегда найдутся ребята, которые хотят заработать здесь и сейчас. Им плевать на славу им неохота карабкаться на Олимп шаг за шагом. Зачем это делать, если можно продать свою работу кому-то из успешных? Тот заработает на ней в два, в пять, в двадцать раз больше!
Какая разница, платят ведь за имя, за славу, а не за то, что ты сделал на самом деле.
«Ты получишь за этот снимок сто баксов, а я десять кусков», — говорили мне старые козлы с седыми яйцами, которым было лень вылезать из баров с кондиционерами на палящую жару, в которой иногда стреляли.
«Забирай себе тысячу, только не обоссысь от счастья. И помни, тебе повезло оказаться в нужном месте в нужное время и тупо нажать на спуск». — говорили они, звеня кубиками льда в «отвёртке» или в «чёрном русском».
Я их посылал всегда. Когда-то вежливо, с уважением. Когда-то прямо, любуюсь изумлением на заслуженных рожах. Никогда не знаешь наверняка, получит награду «имя» или прямые руки. Никогда не знаешь, пока не попробуешь.
Молчанова я не послал, это было бы глупым мальчишеством. Он в этой ситуации ничего не решал, и судя по тому, как сильно поменялось его мнение со времени первого разговора, на самого первого секретаря надавили. Лично ему в успехе Орловича нет никакой пользы, так что инициатива исходит сверху.
Так что толку от него теперь для никакого. Он в этом уравнении фигура лишняя. Следующим в цепочке заинтересованных лиц стоит Владлен Игнатов, человек из обкома с лицом грустного верблюда. Ему Молчанов отдал мои фото, он тесно общался с Орловичем, и по всему выходит, что Игнатов мне не друг.
Что касается моих безусловных козырей, то они оказываются с изъяном.
— Алик, а может без разницы, чья там подпись под фотографией? — говорит при встрече Лидка, — вдруг из за этой ошибки фото с конкурса снимут?
— Как, какая разница? — удивляюсь, — это же я тебя фотографировал. На мостушке.
— Ну жалко тебе, что ли? — надувает губы она, — ты ещё наснимаешь таких фоток сколько угодно. У тебя руки золотые. А для меня это шанс!
— На что шанс? — мне становится смешно.
— На славу! — заявляет Лидка.
— Твой шанс на славу, это я — объясняю ей, — так что слушай меня.
Она склоняет голову, но в этом движении чувствуется упрямство. Если на Лидку хорошенько надавить, то она и Орловича вспомнит, и как он её фотографировал. Такой себе свидетель.
Митрич предлагает Орловича пристрелить. Так вот, без долгих вариантов. Возбуждается он при этом до крайности, топорщит усы и притаскивает из глубины лаборатории завёрнутый в тряпицу трофейный «парабеллум».
— Я, Алик, своё уже пожил, — заявляет он, — на этом свете уже ничего не боюсь. А таких гнид нельзя, чтоб земля носила. Неправильно это.
С трудом убеждаю Митрича, что гибель Орловича никак не поможет мне восстановить авторство, и даже скорее наоборот сделает плагиатчика посмертным героем и сработает на его популярность.
В мирные и благополучные варианты разрешения конфликта Митрич не верит.
— Они там как гидра, — говорит старый фотограф, — одну башку снесёшь, десять вырастет. Они там срослись друг с другом вот так! — он сцепляет пальцы, словно крючки, — За своих держатся и никого не выдадут.
Он рассказывает, как в одной из соседних областей его знакомого, тоже ветерана выперли из фотоателье, за то, что дал в морду хамоватому директору «Дома Быта».