"Фантастика 2023-174". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
В наступившей тишине отчетливо слышно шуршание одежды — маска номер один встала и неторопливо снимает с себя платье, расстегивая пуговицы. У меня вибрирует телефон. СМС от Наоми. «Это обязательно?!». Нахожу взглядом цифру «три» на черной полумаске и киваю головой. Одежда продолжает шуршать и вот уже маска номер один — Первая, — садится в позу сейдза на ковровом покрытии, одетая только в трусики и спортивный топик. Следом за ней — поднимается и маска номер два, Шизука. Она расстегивает блузку немного суетливыми движениями, ее руки трясутся. Я перевожу взгляд на маску номер три и быстро набираю текст. «Ты можешь уйти» — пишу я. Конечно, это ее дом, но в этом случае ей достаточно обозначить свое отношение — и мы все уйдем сами. Одна из задач этой встречи уже будет выполнена — Наоми от меня отстанет.
Маска номер три встает вслед за маской номер два и тоже начинает раздеваться — неловкими движениями, постоянно пытаясь прикрыться. Я жду.
Наконец на ковровом покрытии в неровном свете горящих свечей сидят три девушки только в трусиках и топиках. Зрелище само по себе волнующее. Сознание подкидывает мне картинку, в которой родители Наоми вдруг забыли что-то и с полдороги вернулись домой, а тут их дочь полуголая с двумя другими девочками и мной. Хотя, она заверила, что никто нам не помешает — но все-таки…
— Теперь я продолжу — говорю я, и моя речь сегодня будет бессовестной цитатой из буддизма и "Князя Света" Желязны: — вы понимаете, насколько обострились ваши чувства? Теперь вы внимаете моим словам и чувствуете легчайшие дуновения воздуха своей кожей. Вы — уязвимы. Я мог бы сказать вам об этом, но вы бы не поверили мне, не поняли, каково это на самом деле. Потому что слова — это всего лишь слова. У меня много имен, и ни одно из них не имеет значения. Говорить — это называть имена, но говорить — не существенно. Вдруг случается то, что никогда не случалось раньше. Видя это, человек смотрит на реальность. Он не умеет рассказать другим, что он видел. Однако, другие желают знать и спрашивают его: «На что похоже то, что ты видел?» Тогда он пытается объяснить им. Допустим, он видел самый первый в мире огонь. И он говорит: «Он красный, как мак, но сквозь него танцуют другие цвета. У него нет формы, он как вода, текущая отовсюду. Он горячий, вроде летнего солнца, только горячее. Он живет некоторое время на куске дерева, а затем дерево исчезает, будто он его съел, и остается нечто черное, которое может сыпаться как песок. Когда дерево исчезает, он тоже исчезает». Следовательно, слушатели должны думать, что реальность похожа на мак, на воду, на солнце, на то, что едят, и на то, что выделяют. Они думают, что огонь похож на все, как сказал им человек, знавший его. Но они не видели огня. Они не могут реально знать его. Они могут только знать о нем. Но вот огонь снова приходит в мир, и не один раз. Многие смотрят на огонь. И через какое-то время огонь становится таким же обычным, как трава, облака или воздух, которым они дышат. Они видят, что он похож на мак, но не мак, похож на воду, но не вода, похож на солнце, но не солнце, похож на то, что едят и на то, что выбрасывают, но он не то, он отличается от всего этого, или он — все это вместе. Они смотрят на эту новую вещь и придумывают новое слово, чтобы назвать ее. И называют ее «огонь». — я делаю паузу, восстанавливая дыхание и смотрю на девушек, все еще сидящих в сейдза и внимающих мне. Их дыхание учащается, они слушают. Мой голос должен звучать монотонно. Глухо. Низко. Такой голос вползает тебе в голову, даже если ты не слушаешь. Даже если ты просто остаешься в прострации и созерцаешь нижнее белье своей одноклассницы, сидя на ковровом покрытии в гостиной другой одноклассницы. Все идет своим чередом и здесь главное — не торопиться, не делать резких движений, все должно быть сделано по доброй воле, сознательно, самостоятельно. Никто и никого здесь не принуждает. Но сама атмосфера позволяет чувствовать и ощущать себя совершенно иначе, чем обычно. Джеймс Фрэзер говорил о пропасти между так называемой «ночной моралью» и «дневной моралью». Ночью человек может сделать многое из того, что днем он считает неприемлемым и постыдным. У нас сегодня — ночная мораль, мораль, едва освещаемая зыбким светом нескольких свечей, мораль, которую едва видно. Которая едва существует. Моя задача — сделать так, чтобы зыбкий облик морали постепенно растворился в этой полутьме.
— А теперь — снимите с себя топики — командую я и слежу за ними. Томоко молча снимает с себя топик, оставшись в трусиках, она откладывает его в сторону и складывает руки на колени, не пытаясь прикрыться. Ее небольшие и упругие груди вызывающе торчат вперед маленькими бутонами сосков. Ей больше не стыдно, и я рад за нее. Отсутствие социального страха — это большой шаг и все остальное у нас пройдет легче. Намного легче. Номер два, Шизука — вздрагивает, смотрит на Первую, решается и стаскивает с себя топик тоже, прикрывается руками, скрестив их на груди. Третья — пока остается в топике. Я позволяю себе легкую усмешку.
— Подумайте — говорю я: — Если они встретят человека, который еще не видел огня, и заговорят с ним об огне, он не поймет, что они имеют в виду. Тогда они станут объяснять ему, на что похож огонь, зная по собственному опыту, что говорят не правду, а лишь часть ее. Они знают, что этот человек так и не поймет реально, даже если бы они использовали все слова, существующие в мире. Он должен сам увидеть огонь, обонять его запах, греть возле руки, глядеть в его сердцевину, или остаться навеки невеждой. Следовательно, слово «огонь» не имеет значения, слова «земля», «воздух», «вода» «смерть» и «жизнь» не имеют значения. Никакие слова не важны. Но человек забывает реальность и помнит слова. Чем больше слов он помнит, тем умнее его считают товарищи. Он смотрит на великие трансформации мира, но не видит их, как видит тот, кто смотрит на реальность впервые. Их имена слетают с его губ, и он улыбается и пробует их на вкус, думая, что он знает о вещах по их названиям. Так и вы — не знаете, что это, пока не увидите своими глазами, не почувствуете своим дыханием, не примете своим телом. Я говорю «боль», но вы не понимаете меня. Я говорю «смерть», но вы не понимаете меня. Я могу сказать «счастье» но если вы никогда его не испытывали — откуда вы знаете, что испытываете именно его? — я снова делаю паузу и смотрю на девушек. Маска номер три наконец снимает с себя топик и прикрывается руками, у нее довольно большая грудь и ее ладошек не хватает. Всегда подозревал что староста у нас свою грудь прячет. Наверное перебинтовывает ее — слышал о таком. Стесняется своей большой груди. Вторая, Шизука — уже опустила свои руки на колени, и все могут созерцать ее грудь второго размера. Довольно симпатично.
— Теперь о слове «стыд» — продолжаю я: — что такое стыд, как не страх? Чего же боитесь вы, которые обречены умирать — рано или поздно? Самым большим страхом должна бы являться смерть, но она даже желанна нам. Страшно не умереть, страшно — жить. Здесь и сейчас я предлагаю вам избавиться от стыда и разоблачиться окончательно… — я замолкаю и сажусь поудобнее, по-турецки. Снова встает Первая маска. Томоко уже успела зарекомендовать себя как человек, у которого сняты эти дурацкие предрассудки. Молча она снимает трусики и складывает их в общую кучу своей одежды рядом с ней. Садится снова.
— Как ты себя чувствуешь? — обращаюсь я к ней: — разрешаю говорить, если ты хочешь.
— Я … чувствую себя свободной — отвечает Томоко: — мне больше не страшно. Ничего не страшно.
— Хорошо. — киваю я. Перевожу взгляд на остальных. Внезапно встает третья. Наоми. Она отнимает руки от своей груди, и мы наконец видим, что у нее большие и тяжелые полусферы грудей, коричневые соски правильной формы, которые покачиваются в такт ее движениям. Она наклоняется и снимает с себя трусики и бросает их на пол. Продолжает стоять так — абсолютно обнаженной, напоказ. Ее щеки под полумаской — пылают огнем.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я: — можешь написать смс, а можешь…