Серебряный город мечты (СИ)

…твою же мать…
И километры, которых ещё слишком много, почти сто. И застывшая на ста шестидесяти стрелка спидометра. И фуры, которые обгонять приходится.
Визг тормозов того, кто по встречной.
Впрочем, я успеваю, выкручиваю руль, возвращаясь на свою полосу. И про возможность разбиться почти не думается, мелькает и пропадает в голове эта здравая, в общем-то, мысль, не пугает. До ломоты и холода в затылке меня пугает мысль не успеть.
Опоздать к Север, которой я так и не сказал, что люблю.
Глупо сейчас об этом, но вот вертится настойчиво. Отгоняется и всё одно возвращается, пульсирует где-то в висках, что Алёнке про любовь я говорил сто раз, а Север не признался ни разу.
Я ей не признался, а теперь… теперь я должен успеть.
И не следует думать, что они могут добраться до Север первыми. Что они могут быть уже там, следить за ней из толпы. Что вот сейчас, в эту самую минуту, когда я разгоняюсь до ста семидесяти, Ворон может стоять напротив Ветки, говорить с ней.
Не может и не доберутся, я успею.
Я должен, потому что потерять Север я не могу.
Не её.
Она нужна мне, её глаза-хамелеоны самого невозможного на свете цвета, её смех и улыбка, её ворчание по утрам, когда она пинается и лягается, потому что «пять минуток» для Кветославы Крайновой — это святое!
Нельзя покушаться на них и будить её.
Мне… мне нужна она вся, от взъерошенных волос до пяток, от скандалов с разбитыми стаканами до измятой постели и позднего утра. У меня не получится без неё, не теперь, когда я знаю, как бывает с ней.
А потому я обязан успеть.
А потому даже в очередном населенном пункте я не снижаю скорость. Продажа почек для погашения штрафов будет потом, сейчас же дорожные камеры и знаки значения не имеют. Их, как в старом анекдоте, не видно.
И, наверное, прав был Теллер[1], что на такой скорости что-то меняется.
Ты становишься частью дороги, машины, срастаешься в единый организм, и именно поэтому не разбиваешься. Ты только летишь, маневрируешь, чтоб всё дальше, быстрее мимо большегрузов и других машин, лесов, мимо всего, что в цветные полосы сливается, делается ирреальным, декорацией.
Лишь рёв мотора остается настоящим.
И ещё, быть может, ветер.
Грохот собственного сердца, быстрые удары его, что вопреки всем законам и правилам раздаются не в пятом межреберье, а у горла и в голове… я успею.
Я уже рядом.
В предместье Кутна-Горы, где скорость я всё же сбрасываю, пробираюсь по заставленным автомобилями улицам к исторической части, к Влашскому двору, в котором Север должна быть, танцевать с Йиржи.
Он ведь обещал не отходить от неё ни на шаг.
Вот только… в шаге от него её нет.
И я распихиваю людей, не извиняюсь, проталкиваясь к нему, стоящему у дерева в каменном мешке двора, про который Север мне как-то рассказывала, упоминала про монеты и итальянцев. Наверное, она говорила что-то ещё, сейчас бессмысленное.
Не важное, потому что Север я не вижу.
А Йиржи крутит головой, держит у ухо телефон, чтоб его…
— Дим…
— Север где? — за ткань его рубахи хватается как-то само, встряхивается, и заданный вопрос кажется тихим, не услышанным, а потому я повторяю, рявкаю не моим, чужим, голосом. — Йиржи, где Ветка?!
— Я не знаю, Димо.
— Ты Ворон?
— Что?
— Агнешка сказала, что Ворон знает Се… Ветку. И город, ты же обо всём знал, с самого начала, — я выговариваю обрывчато, через силу, потому что в затылке холод становится лавой, ошпаривает и рождает страх.
Север нет, он не знает.
А я опоздал.
— Рехнулся?! — Йиржи возмущается неподдельно.
Заезжает, выворачиваясь, мне по физиономии.
И… легчает.
Остывает лава, или юшкой она из носа выкатывается.
— С ума-то не съезжай, Димо, — Йиржи кривится болезненно, потрясает кулаком. — Ты мне друг. Я тебе друг. И я не Ворон. Уяснил?
— Уяснил, — я, стирая ребром ладони кровь, соглашаюсь, возвращаюсь к тому, с чего начали. — Ветка где, друг?
— Я не знаю, — он повторяет, и застывшая в бесцветных глазах напряженность замечается только сейчас, видится в первый раз. — Я тебе звонил. Она была здесь, мы все были. Ветка танцевала с Пабло, потом сказала ему, что должна отойти и позвонить.
 
— Кому?
Головой, вместо ответа, он качает отрицательно.
Отвечает на звонок, чтобы преувеличенно бодро и радостно проговорить:
— Магдичка моя любимая! Нет, мы не удрали, мы на улице, несем народные танцы в большие массы, как ты и хотела. Ты Ветку в зале не видела? Нет? Что? Нет, не случилось. Да, да. Хорошо, я скоро подойду.
— Её там нет, — я говорю за него.
А он кивает.
Стучит телефоном по носу, смотрит, прищуриваясь, на мелькающих вокруг нас людей, молчит.
— Как давно она… ушла звонить?
— Минут… двадцать, — Йиржи запинается, хмурится ещё сильнее, когда на часы смотрит. — Нет, уже полчаса.
Тридцать минут.
Её нет уже тридцать минут, которых, если в секундах, получится слишком много.
И набирать её номер — Йиржи явно её звонил — бесполезно, но я всё равно набираю. Получаю ответ, что телефон выключен.
…твою же мать…
— Только понимаешь не она одна пропала, — Йиржи глядит на меня мрачно, перекатывается с носок на пятки и обратно. — Алехандро, её знакомый и друг этого Пабло, тоже нигде нет. И Любош куда-то делся. Их троих нигде нет.
Любош или Алехандро.
Кто из них Ворон?
Или подельников у «племянника» Герберта на одного больше, чем знала Агнешка?
— Она не просто пропала, её забрали, — лоб я тру рассеянно, кручусь на месте, пытаясь зацепить взглядом и разглядеть как можно больше людей, вдруг она ещё здесь, вдруг я её увижу. — Куда он мог её потащить?
Куда они могли её потащить, деть?
Думай.
Думай, Вахницкий.
Ты идиот и совсем не Ватсон, но соображай, мать твою! Им нужен город и спрятанный в нём камень. Им нужна Север, которая… что? У которой — они знают — дневник и кукла, а значит все карты на руках, все ключи, без которых не добраться до города и камня, у неё. Они должны были, как и мы, прийти к мысли, что без дневника Альжбеты ничего не отыскать. Там вся история, подсказки.
Если что-то и искать, то только с ним, а он у Север. Был и есть у неё, она прочитала его от корки до корки, выучила, кажется, наизусть.
И это они тоже могут предположить, могут решить, что она поняла, узнала, где спрятан город и как добраться до него можно. И спрятан этот город возле замка, дальше его бы не унесли, это, если не сообразят сами, им скажет Север.
Значит, значит… в Перштейнец.
Её потащат туда.
— Я в замок, — я произношу быстро, пишу доблестному лейтенанту, который игнорировать сегодня меня решил. — Они там. Уже или сейчас будут.
— Я позвоню в полицию и…
— …поищи её здесь, — я заканчиваю за него, прошу. — Если я ошибаюсь…
…то ошибка моя фатальная.
Но других вариантов нет.
И оббегать весь Влашский двор самому времени нет. И верить Йиржи я могу, хотя бы потому, что с ума сходить, правда, не стоит, а ещё потому, что Агнешка, увидь его, описала бы Ворона совсем иначе. Она бы не забыла бесцветные глаза, дреды и пирсинг, она бы ни за что не назвала Йиржи Варконьи важным и представительным.
И в рожу поэтому мне дали заслуженно.
— Ты… будь осторожен, — по плечу на прощание меня хлопают.
Не отговаривают.
Пусть у меня самого и мелькает, что полиция там скоро будет и пользы от её появления будет гораздо больше, но… я не могу остаться здесь и ждать.
Там Север.
На уровне шестого чувства или того самого, что ниже спины, я знаю, что не ошибся. Они в замке, ищут подземные ходы и шахты, в которых много столетий назад серебряный город надежно спрятали.
Погребли.
А замок, возвышающийся в тусклом свете луны чёрной громадой, этот секрет сохранил.
И меня, отбрасывая на остатки камней длинные тени и высвечивая только клочок земли у забитого колодца, Перштейнец не выдает. Он дает затеряться в своей вязкой темноте, не сует под ноги трескучие, сухие, ветки.