Серебряный город мечты (СИ)

Похвалу.
И ругань.
Корректор будет хвалить, метранпаж[1] ругаться…
— Ты успела написать интервью?
— Успела, — я подтверждаю, прислоняюсь к раме и смешанный с утренней сырой прохладой аромат кофе вдыхаю, — написала, прочитала и перечитала. Материал готов. Можно показывать, утверждать и сдавать на выпуск.
Поскольку интервью с доном Диего заявлено в апрельский номер, который пятого числа — по сложившейся традиции и устоявшемуся правилу — должен оказаться на всех прилавках и витринах книжных.
До пятого же осталось меньше недели.
И главный метранпаж журнала Йозеф уже рвёт на себе и без того редкие седые волосы, требует его уволить и, вспоминая Карела Чапека, драматично интересуется «о чём, собственно, думают господа редакторы»[2], проворачивая подобные авантюры.
Или не думают.
Ибо не на коленке и не за полчаса верстается номер и текст не утверждается не глядя. Тексты вообще следует в первую очередь показывать Йозефу, а не корректору, выпускающему редактору и Любошу.
Ведь Йозефу, а не кому-либо другому из господ хороших, умещать в полосы всё, что с излишком посылает редакция, воображая будто он, Йозеф, по меньшей мере кудесник, а не скромный метранпаж, и чудеса творить умеет.
Впрочем, умеет.
Творит чудеса.
И весь материал в полосы укладывает виртуозно, компонует его с фотографиями, кои тоже все присылают исключительно в последний момент, и превосходный оригинал-макет Любошу гордо ежемесячно являет.
— Отправишь или поедешь? — Фанчи интересуется.
Выдергивает из сонной апатии напополам с задумчивостью.
И головой, дабы очнуться от ленивых мыслей, приходится встряхнуть, отойти от окна и чашку вымыть.
— Поеду, — я решаю быстро, кричу уже из коридора и в ванную, разбегаясь, качусь по глянцу пола и размахивая для равновесия руками, — хотя бы проснусь окончательно и поругаюсь с Йозефом!
Что по обыкновению попробует урезать половину текста, а я по всё тому же обыкновению буду сражаться за каждое слово.
Спорить.
До крика и хрипоты.
Доказывать, убеждать, объяснять свою точку зрения, забывая о Любоше, который, как всегда, займет роль стороннего наблюдателя и зрителя и на гнетуще мрачные предвещания Йозефа о крахе и безмозглости некоторых юных госпож будет лишь таинственно улыбаться.
Ожидать, когда в споре родится истина.
Или хотя бы окончательный вариант интервью.
Что да, рождается.
Летит на стол Любоша в одиннадцатом часу утра, а мы с Йозефом расходимся, перестаем нависать, почти бодаясь лбами, над столом и в кресла устало плюхаемся.
Переглядываемся неприязненно.
— Можно отправлять Кармен на согласование. Думаю, дон Диего останется доволен нашей работой, — Любош, отнимая руку от щеки, замечает учтиво и певуче.
— Будет, — Йозеф пренебрежительно фыркает, — только где, позвольте спросить, господин хороший наш главный редактор, носит господина Марека? Почему фотографии, что должны были лежать на моём столе ещё пару недель назад, до сих пор я не увидел?!
— Потому что презентация была только вчера вечером, — Любош отбривает хладнокровно и чёрную папку по глади стола прицельно запускает к Йозефу, — смотрите, дорогой мой Йозеф. Марек принес их, пока вы… дискуссировали.
— Принёс и сбежал, — главный метранпаж надувается возмущением.
Рассматривает хмуро первые снимки, что даже с моего места и в перевёрнутом виде кажутся хорошими, но Йозеф — это Йозеф и первоклассный выпуск, по его убеждению, без скандала, трагизма и вымотанных нервов получиться не может, поэтому Любош, как человек опытный, звонит Мареку без просьб, а я кидаю сочувственный взгляд и удираю.
К кофе.
И тишине.
А ещё к самому вкусному яблочному штруделю во всей Праге, который подают на огромной белоснежной тарелке с пломбиром и мятой, посыпают корицей, сахарной пудрой и… и продолжить предвкушать встречу с прекрасным не получается.
Меня окликают, останавливают на улице, у самых дверей редакции, что с тихим стуком захлопываются за моей спиной.
— Панна! Кветослава Крайнова! — голос, резкий и требовательный, раскатывается по всей узкой улице, ударяется о брусчатку вместе с моим рюкзаком, который соскальзывает с плеча от неожиданности.
 
А полное моё имя режет мне же по ушам.
Звучит непривычно.
Удивляет, как и сам человек, что спешит ко мне с противоположной стороны улицы, лавирует среди припаркованных машин, машет призывно тростью и большую коробку с золотым бантом деловито прижимает к боку.
И пиджаку винного цвета.
Из нагрудного кармана которого кокетливо выглядывает синий, как шляпа и галстук-бабочка, платок. Брюки же на пару тонов темнее, а ботинки из светлой телячьей кожи.
Гармонируют с тростью.
— Здравствуйте, панна Кветослава. Мы с вами не знакомы, — он чуть приподнимает шляпу, ловко перехватывая эту самую трость и, удерживая коробку, поклоняется, уточняет степенно. — Точнее, я не имел чести быть вам представленным, а посему моё имя ни о чём не скажет.
Кроме того, что так будут звать самого странного джентльмена, отъявленного модника и настоящего денди, который, кажется, пришел из самого девятнадцатого века. Прожил, не найдя источника вечной молодости, весь двадцатый, а потому состарился, одрябло тело, испещрили глубокие морщины всю кожу.
И глаза, тёмно-серые, за кругляшами очков, смотрят с вековой прожитой мудростью.
Проницательностью.
— Однако, мне нужно с вами поговорить и желательно, — он оглядывается по сторонам, морщится несколько болезненно и говорит правильно, без акцента, но все равно с неуловимой инаковостью, — в более… удобной обстановке.
— За углом есть кофейня, — я отвечаю медленно, испытываю редкую и странную нерешительность, что заставляет засомневаться в правильности слов.
И самого разговора.
Который странен и внезапен.
Вызывает замешательство, и джентльмена позапрошлого века я рассматриваю без стеснения, выговариваю, отмахиваясь от тени беспокойства:
— Я как раз собиралась туда.
— Полагаю, истинная пражачка никогда не выберет заполненное шумными туристами место, поэтому ведите, панна, — он кивает благосклонно.
Подставляет руку калачом.
Но…
— По правилам хорошего тона принято представляться, пан… — я выговариваю с вежливой улыбкой и ударением на последнем слове.
Медлю, и класть пальцы на сгиб локтя я не спешу.
Мой же непредставленный собеседник тонко улыбается:
— Давайте опустим эти правила, панна Кветослава. Сделайте одолжение старику. Я же в свою очередь обещаю ответить на все ваши вопросы, но только кофейне.
Хорошо.
И нехорошо.
Но дверь за моей спиной хлопает, выпускает толпу, среди которых мелькают знакомые лица, что кивают, здороваются и косятся с любопытством, оттесняют от дверей и принять решение подталкивают.
Я соглашаюсь, беру загадочного визави под руку, веду к «Айлес».
Где, правда, тихо.
Малолюдно.
Поскольку кофейня, похожая на венскую, смогла затеряться между Вацлавской и Староместской площадью, скрыться за кадками с агератумом и ампельными петуниями в каменных вазонах.
— Здесь уютно, панна Кветослава, — мой спутник признает одобрительно, осматривается с любопытством.
Выбирает самый дальний стол.
И стул, опережая официанта, мне отодвигает.
— Знаете, панна Кветослава, просить вас заказать на ваше же усмотрение блюда будет на редкость дурным тоном, однако, — знаток этикета извиняюще улыбается, закрывает своё меню, — боюсь, нам снова следует отступить от заведённых правил, а мне попросить вас сделать выбор за нас двоих. Как я смог убедиться, вкус у вас есть.
— Почту за честь, — я чуть склоняю голову.
Отдаю застывшему у стола официанту свою папку.
Улыбаюсь, поскольку происходящее начинает неожиданно смешить, а беспокойство сменяется лихим весельем.
— Зденек, сегодня два штруделя и императорский меланж[3]. Вы положительно относитесь к коньяку в разгар рабочего дня, пан? Да? Зденек, ты слышал. Кофия тоже два.