Серебряный город мечты (СИ)

И эту историю мне надо узнать от аза до ижицы.
— Что? — он фырчит по-лошадиному.
Взирает.
И под моим выразительным взглядом всё же сдаётся, морщится страдальчески:
— Ветка, этой легенде сто лет в обед! И я не так уж много и знаю, точнее знаю, но… — он говорит озадаченно, хмурит белёсые брови и нос веснушчатый ногтем скребёт, дабы ещё более озадаченно выговорить. — Моя Магдичка рассказывала-то её раз или два… всего.
Всего.
Ибо про монаха, что уснул на камне и увидел во сне, как находит в земле под этим самым камнем серебряные самородки, а проснувшись взаправду нашёл серебро и укрыл его своей рясой, отчего город и прозвали Кутна-Горой, пани Гавелкова вещала множество раз. Она добавляла детали, тасовала их виртуозно, меняя жадность монаха, от которой он серебро и спрятал под рясу, на предусмотрительность, ведь, отметив рясой место, вернулся монах в монастырь и про серебро всем поведал.
Тетя Йиржи тоже ведала.
Рассказывала про Микулаша Дачицкого.
Порицала.
А мы восторгались и в тысячный раз готовы были слушать, как Микулаша попадал с завидным постоянством в темницу, носил ужасный перстень, который у него был отобран самим королем, участвовал в дуэлях и даже — страсть какая! — убил Феликса из Коловрата на очередной дуэли, а после затянул судебные тяжбы и разбирательства сего убийства на тридцать лет и три года.
И Каменный дом она нам показывала, сказывала.
Про Влашский двор.
И его приведения.
Призрачный звон монет за закрытыми дверями.
Пани Гавелкова рассказывала про замурованную в подвале старинного особняка дочь управляющего шахтой, что своим богатством превосходил даже короля, и влюбленного в неё несчастного рудокопа, про сброшенных в штольни гуситов, про голову Шултиса, что была повешена на городских воротах после восстания, про… многое, но не про Альжбету из рода Рудгардов.
— Она была последней, — то, что я знаю уже и так, Йиржи повторяет растеряно, чешет затылок. — И пропала, когда ей было лет семнадцать. И мать её пропала. Даже прислуга то ль тоже пропала, то ль разбежалась. А замок… пожар случился, когда Альжбета исчезла. Только стены обугленные и остались. Потом ещё война тридцатилетняя, разрушили. И как-то… не восстановили, забыли, что ли?
Пожалуй.
Тёмные страницы забывать удобно.
— Её король искал, — я повторяю слова Эльзы.
— Да, — Йиржи кидает косой взгляд, усмехается. — Как во всякой приличной легенде, по Альжбете сох даже король. Он собирался сделать её своей любовницей, но она его послала и отказала. Она всех послала и всем отказала, — он уточняет цинично. — И вообще, как опять же бывает в легендах, втюрилась в какого-то нищеброда.
— Йиржи…
— Что? — Йиржи фыркает насмешливо, закатывает глаза, но после тычка под рёбра послушно исправляется. — Ла-а-адно, она любила по гроб жизни какого-то благородного, красивого, смелого, но обедневшего пана.
— Какого пана?
— Неизвестно. История и моя Магдичка об этом не знали и всегда умалчивали. Кто-то был, но кто, когда и куда делся непонятно. И вообще много непонятного, включая спрятанное в самом серебряном городе неведомое сокровище, что дороже, однако, города в миллионы раз, — Йиржи хмыкает скептически.
Выражает интонацией всё, что думает и о легенде, и о городе.
Поворачивается ко мне всем корпусом, разводит широко руками, отчего кофе, давно остывший, расплескивается, а мой закадычный враг детства, не замечая этого, вопрошает возмущённо и эмоционально:
— Нет, ты вот представляешь, каких размеров этот город должен был быть? Такое захочешь, но не утащишь далеко и не спрячешь. А его не нашли. Ничего. Вообще. Ни одной куклы, ни одного куска серебра. Хотя влюбленный и несчастный король прискакал лично. И пепелище явно перевернули не на один раз в поисках драгоценной Альжбеты.
— Или хотя бы её костей.
— И серебра. Только ни-че-го, поэтому вся эта история чистейшее Эльдорадо, — Йиржи ворчит раздосадовано.
И можно биться об заклад, что по развалинам замка в поисках «Эльдорадо» он ползал долго и упорно.
— Только об Эльдорадо все помнят, а тут забыли, — я замечаю отстраненно.
 
Стучу ногтем по картону, покачиваю тёмные остатки кофе, под которыми обнаруживаются залежи сахара.
Коричневого.
— Да, — он соглашается… удивлённо, — и нет, знали, но… не искали. Лихорадки не было, и ползали там тока мы, пацанами. Да и то, когда моей Магдички кто-то донёс, что мы там… рыщем, она меня полотенцем по всей кухни гоняла.
Йиржи кривится.
Трёт невольно шею.
И… странно, поскольку даже за ворованные яблоки и отколупанную в Костнице немыслимым образом кость нам читались лишь нотации.
Долгие и нудные.
— Да-а-а, — он тянет шумно.
Будто подтверждает мои мысли, от которых зябко до дрожи. И Йиржи косится неодобрительно, стягивает свою куртку, накидывает её, тяжёлую и тёплую, мне на плечи, и спрашивает, спохватываясь, он запоздало:
— А ты чего про них вспомнила-то?
— Пишу. Статью. Загадки истории и старинных родов, — отвечаю я через короткую запинку, сочиняю, подкрепляя слова честным взглядом.
И ответный, красноречивый, выдерживаю.
— Пишешь, — Йиржи хмыкает вежливо, отставляет медленно пустой стакан, чтобы в капот руками упереться и вперед, будто желая детально рассмотреть потертые носки берцев, накрениться. — Про загадки, про старинные рода. Ветка, там… болотно.
— Как? — я переспрашиваю изумлённо.
Моргаю.
Поскольку никаких болот близ Кутна-Горы не вспоминается.
— Болотно, — он буркает недовольно, передергивает плечами. — Атмосфера. В замке. В том, что осталось от него. Тебе одной соваться туда не надо.
— Пропаду, как Альжбета? — я интересуюсь.
Насмешливо.
Вот только порыв ветра эту деланную насмешливость сбивает, бросает на асфальт вслед за стаканом, который катится к бордюру и стучит.
— Пропадешь, — Йиржи соглашается без усмешек и смешков, смотрит, повернув голову, пристально, и глаза его, кажущиеся в ночи белыми, впервые пугают своей бесцветностью. — Ты бедовая.
— Я не пропаду, — я возражаю.
Из вредности.
Заправляю за ухо прядь волос, кои за долгий день совсем растрепались, завились мелким бесом от сырости. И от капота я отталкиваюсь, чтобы о Праге напомнить и разговор, переставший нравится, закончить.
Ибо поздно.
Предостерегать.
И отговаривать не влезать запоздало.
Чудаковатый пан, пришедший из самого девятнадцатого века, уже сделал свой подарок, что лучше было никогда не получать, а кто-то уже об этом узнал. Кто-то, кто остался чёрной тенью в свете хищных фар-глаз крадущегося автомобиля.
Он не догонял.
Он знал, что мне уже не убежать.
И избавляться от куклы — я знаю — поздно, не спасёт и не поможет, а поэтому придётся разбираться. Искать пана, что попросил никому не верить и исчез. Поговорить с историками и, быть может, посетить архивы, дабы мистические легенды достоверными фактами разбавить.
И статью, пообещав сенсацию, Любошу можно взаправду предложить. Отгородиться волшебным словом от рутинной работы и скучных текстов, которые требуется проверить, исправить и доделать за кем-то, закопаться всецело в… настоящие тайны прошлого?
Или собственные выдумки?
У страха велики глаза, а у меня с детства, как говорила пани Власта, богатая фантазия, и легенды мне впору сочинять самой.
Автомобиль, крадущийся следом, мог статься случайностью, никак не связанной с куклой. Влипать в истории я умею и без таинственных кукол. Та же новогодняя ночь в клубе год назад тому в подтверждение, а поэтому нельзя отметать версию идиота, что решил покуражиться, или водителя, что, боясь пропустить иль ища нужный дом, ехал медленно, а я лишь попалась на пути и всё себе напридумывала. И тетушка Марека могла ошибиться, а чудаковатый пан оказаться просто чудаковатым стариком, что на старосте лет выжил из ума.
Да.
И нет.
Я ещё строю догадки, перебираю версии, собирая из них личный кубик Рубика, когда Йиржи поворачивает к моему дому, присвистывает изумленно, и этим свистом внимание привлекает, вырывает из раздумий, заставляя глаза открыть.