Серебряный город мечты (СИ)
Блеск огней.
Сталь.
И ещё стекло.
Которое, словно гутное, выдул неизвестный мастер-великан, создал песочные часы, скрутил их по спирали, а после опустил на землю, поставил между зданиями готики и модерна.
Создал конкуренцию Танцующему дому.
— Не люблю деконструктивизм, — Марек шедевр оного деконструктивизма меряет тяжёлым взглядом.
Кривится.
И на моё вырвавшееся хмыканье бросает косой взгляд.
— Это необычно, — я не соглашаюсь, рассматриваю в сотый раз фасад «Фальконе» с тем же упоением, что и в первый, — креативно, смело, ново. Ломать шаблоны минимум весело.
— Оно и видно… — он бормочет тихо.
Но слышно.
— Слушай, — я вздыхаю и на середине белоснежной лестницы торможу, чтобы развернуться и рукой ему в грудь упереться, остановить, — мысль, что я тебе не нравлюсь, ты донёс. Я поняла и приняла, только давай оставим все взаимоотношения для редакции, а сейчас сделаем то, что требуется.
— А ты сможешь? — Марек смотрит исподлобья.
Прожигает взглядом, в котором плещется неодобрение.
Из-за Любоша.
И наших с ним совсем не деловых отношений.
— Смогу, — я отвечаю уверено.
Выдерживаю взгляд.
Дожидаюсь его кивка, чтобы скупо улыбнуться, заговорить о другом:
— Утром звонила Кармен, ассистентка дона Диего, обрадовала, что на всё про всё будет всего два часа, — я рассказываю на ходу, и собственный перестук каблуков возвращает пошатнувшуюся на миг уверенность, — нас пригласят, когда дон Диего освободится. На входе встретит служба безопасности, всё как обычно, но аппаратуру придётся отдать. Фотоаппарат тоже. Выставочный зал разрешат снимать только в самом конце, после интервью…
— А как же торжественная речь? — Марек хмурится.
И я его очень хорошо понимаю, но… правила диктуем не мы.
— Без неё.
— Что, внемлем и любуемся прекрасным?
Внемлем.
И любуемся.
Ожидаем приглашения пройти наверх. Поддерживаем светские беседы, что однообразны и унылы до безобразия, приветственно киваем и улыбаемся вежливо.
Искренне.
Когда за спиной раздаётся глубокое бархатное контральто:
— Кветка, мои глаза видят тебя!
— Ага! — я восклицаю и на каблуках, рискуя свалиться, кручусь.
Лицезрю саму Агату Мийову, более известную как Ага, которая стоит в эффектной позе, демонстрирует идеальные ноги в высоком разрезе изумрудного платья, балансирующего на тонкой грани приличия, покачивает лениво полупустым бокалом шампанского.
Кривит алые губы в дерзкой улыбке.
Чарующей.
И Марек взгляд отводит поспешнее, чем следует.
— Ты пришла и даже не одна, — Ага мурлычет, потягивает шампанское, чтобы поморщиться и посетовать, — разбираться в алкоголе здесь так и не научились. Кветка, представь нас.
Представляю.
И улыбка Аги становится хищной, сверкают зелёные глаза предвкушением.
— Значит, Марек, — его имя она растягивает, пробует на вкус, забавляется, а почти главный фотограф «Dandy» внезапно краснеет, — Марек, а вы позволите украсть вашу спутницу?
Позволит.
И, пожалуй, даже обрадуется: Ага его смущает, я — раздражаю.
— Я только на минутку, — Ага подаётся к нему, сообщает интимным шепотом, как самую большую тайну.
Смеётся своим низким смехом и, пока Марек ищет все забытые враз слова, увлекает меня прочь. Подхватывает бокал невозможного пойла у идущего мимо официанта, ворчит на отсутствие альтернатив и, опустошая, гордо извещает:
— Я подумала, что мою принцессу надо выручать из лап мрачного дракона.
— Твоя истина, храбрый рыцарь.
— Он просто байроновский герой, — Ага мурлычет мечтательно, оглядывается на так и застывшего Марека и меня в бок требовательно пихает. — Где ты его откопала, Кветка?
— В редакции, отбила у Любоша специально для тебя.
— Тю-ю-ю… — она тянет разочаровано и губы надувает. — Так вы здесь по работе?
— По ней самой, — я хмыкаю и на байроновского героя жалуюсь. — И он считает, что я сплю с Любошем и что с интервью не справлюсь, поскольку моё место в редакции получено…
— … через постель, — Ага заканчивает за меня, смотрит иронично, — так все считают, смирись. Но мой байроновский герой в своей злости мил. Честный милый мальчик… Отдашь мне его на вечер?
— Не на сегодняшний, — я качаю головой и кулак для убедительности показываю.
А Ага клацает зубами.
— Когда работаешь, ты скучная, Кветка, — она печально вздыхает, — и вообще… я надеялась, что ты пришла развеяться наконец и стряхнуть пыль…
Последние слова Ага выговаривает нарочито.
Копирует.
— Обсуждают?
— Обсуждают, — она соглашается охотно, рассматривает окружающих через хрусталь, — и пани Катаржина тебя ищет.
— Не сомневаюсь, — теперь вздыхаю я.
Поскольку находиться совсем не хочется, но, зная «ястребиный коготь, соколиный глаз», я найдусь. Пани Богдалова весьма целеустремлённая… особа.
— Может ещё повезет, — Ага тянет с сомнением.
Пани Катаржину Богдалову она тоже знает с детства. И разносы от неё мы получали еще с того же детства вместе, выслушивали нотации и точно знали, что поминать лишний раз не стоит ни чёрта, ни пани Богдалову.
Появится.
Поэтому тему Ага меняет поспешно:
— Как твой романтический трагический герой?
— Ага! — я хмурюсь.
Ибо вопрос о Диме.
И её любовь загонять всех под архетипы и амплуа злит.
Он не романтический герой.
И не трагический.
— Прекрати…
— Что? Ты вот, правда, у нас хичкоковская блондинка.
— А ты у нас резонёр[1]?
— Он самый, — Ага тонко улыбается, салютует бокалом и за спину мне смотрит, чтобы весело оповестить. — Тебя нашли…
Говорит, а зычный голос пани Катаржины её заглушает:
— Кветослава!
Я оборачиваюсь, сдерживаю тоскливый стон, цепляю улыбку, чтобы посмотреть, как пёстрая толпа, подобно морю перед Моисеем, расступается.
Разбегается в ужасе и страхе.
А пани Богдалова с хищной улыбкой плывет бордовым фрегатом прямо на меня, изучает рентгеновским взглядом.
— Пани Катаржина…
— У тебя на голове воронье гнездо, деточка. Оттенок помады тебе совсем не идет, да и в целом ты выглядишь бледной поганкой, платье явно не твоего цвета, — пани Катаржина говорит в своей излюбленной и привычной бесцеремонной манере.
Без приветствий и приличий, которые в разговорах считает излишними.
Особенно со мной.
— Я, пожалуй, пойду составлю компанию Мареку, — Ага бормочет едва слышно, кидает сочувственный взгляд.
Ускользает поспешно.
— Но я рада тебя видеть здесь, — пани Богдалова снисходительно улыбается, — остальные выглядят ещё большими безвкусными болванами, чем ты. А своей бестолковой подружке передай, что я ещё с ней поговорю.
Потом.
Сейчас же она поговорит со мной.
О том, о чём на светских раутах по этикету не принято:
— …тебе же сегодня прощается, поскольку я понимаю всё твое потрясение после случившегося: сначала отец, потом такое несчастье с моей дорогой Властой, — пани Катаржина качает головой, отчего завитые кольцами и выкрашенные чёрным волосы подрагивают, спадают на испещренное морщинами круглое лицо, и белой полной рукой от глаз отводятся, — как она?
— Хорошо, — я удерживаю улыбку.
Оправдываю беспокойство Любоша.
Потому что сбежать хочется.
Не отвечать на неуместные и неудобные вопросы, не видеть жалости в выцветших голубых глазах, не слушать сочувствующие речи.
Я ведь не просила ни жалости, ни сочувствия.
— Я бы хотела к ней съездить, — старинная приятельница пани Власты за локоть ухватывает цепко, не сбежать, — но Власта стала настоящим затворником. До нее невозможно дозвониться. Право слово, я сорвусь в Карловы Вары без предупреждения и визит вежливости нанесу совсем невежливо…
— Пани Катаржина… — я все же встреваю, вставляю слова, и улыбка натягивается до крайности, становится ощутимо звенящей, — па… бабушка сейчас не в Карловых Варах.