Серебряный город мечты (СИ)

Легко отхватить тюремный срок.
Но… я бью.
Ударяю резко и быстро, как учил когда-то МарКеша, выше отростка и кулаком, который сжимаю, не чувствуя. И ещё раз, чтобы он захрипел.
Сделал клокочущий вдох.
— Дыши, — я цежу сквозь зубы.
Проверяю пульс, который рвано, но… появляется.
— Не шевелись. И помирать снова не смей, — я приказываю, смотрю, ощущая биение и контролируя, и говорю я совсем идиотское, вот только не говорить не получается. — А то «рот-в-рот» придётся, а у меня Север ревнивая. Обидится. Йиржи, где, мать вашу чешскую, скорая?!
— Уже, — он отзывается поспешно. — На повороте.
— Хорошо.
Есть шанс, что дотянет.
Дождётся нормальной помощи и, если снова выдаст остановку, дефибриллятора, с которым куда надежнее.
Доказательней.
В отличие от прекардиального удара, что в рекомендации не входит, не имеет эффекта, и пользоваться им не советуют. Не используют такие методы, а даже если и используют, то явно не бармены, поэтому бить было нельзя.
Слишком рискованно.
И если мужик всё же помрёт, то отвечать буду я, получу по полной. Впрочем, если и выживет, то вопросы, скорее всего, ко мне будут. Только вот… плевать, и жалеть о сделанном ни разу не получается. Пусть с точки зрения здравого смысла я и поступил опрометчиво, неумно, но это необъяснимо, выше того, что для понимания доступно.
По-другому просто не идёт.
— Димо, — Йиржи зовёт негромко.
Трогает за плечо и на скоровиков, что пробираются между столами, указывает. Я же их дожидаюсь, объясняюсь коротко.
И в сторону, давая место для маневров, отступаю.
Наблюдаю, давя неясное сожаление, как на загремевшие носилки мужика перекладывают, уносят. Успокаивает бодрым голосом оставшихся посетителей Йиржи, разводит бурную деятельность, и во внутренний двор я ухожу.
Опускаюсь на лестницу, чтоб закурить и, запрокинув голову, на зелёный ковер растений, что затянул всю противоположную стену дома, поглядеть. Всмотреться в голубое, без единого облака, небо.
Что так далеко и так близко.
И солнце после полумрака подвала бьёт по глазам особо сильно, до заслезившихся глаз. И на Йиржи, что находит, возникая бесшумно и вдруг, я не смотрю. Он же садится рядом, вытаскивает молча из положенной на ступеньку пачки папиросу, щёлкает сосредоточенно зажигалкой, и заговаривает владелец «Ада» далеко не сразу.
Выдвигает то ли претензией, то ли… не пойми чем:
— Ты его спас.
— Повезло, — я отзываюсь меланхолично.
Смотрю на папиросу, что дымится.
Воняет хорошо.
— Дурак ты, Вахницкий, — Йиржи приговаривает обреченно, вздыхает. — Он… чего было-то? И вообще, выживет?
— Не знаю, — я пожимаю плечами, выпускаю облако дыма. — Может. Как пойдет. Как повезет. Остановка сердца была. Внезапная. Так… случается.
— Ага, — он соглашается глубокомысленно, чешет ногтем указательного пальца нос, подбирает слова, которые, кажется, всё одно не подбираются. — А ты его…
— Завёл, — я со словами помогаю, хмыкаю, чтобы после добавить, сознаться. — Только не по протоколам и стандартам помощи. И я не имел права реанимировать. У меня образование тут не подтверждено. Нельзя было лезть.
— Но ты полез и реанимировал.
— Повезло, — я повторяю.
— Вот ты, правда, идиот, — Йиржи, качая головой, тоже почти повторяется. — Никто даже сообразить не успел, а ты понял и вытащил. Шёл бы ты обратно в свою медицину, Вахницкий, а.
Он предлагает душевно.
Поднимается, чтобы по плечу меня хлопнуть, заявить проникновенно:
— Херней ведь страдаешь. Коктейли-шмотели… Их многие приготовить могут, и даже без дипломов умных, а вот людей тащить с того света не каждому дано.
И… и можно привычно возразить, сказать противоречиво, что мне тоже не дано, но слова застревают.
Не говорятся.
— Ты подумай.
Уже.
Много раз, которых излишне даже много, только вот умного всё равно не надумалось. Хирургом мне не быть, а что-то другое… меня корежит. Не получается представить себя кем-то ещё, оно всё не то.
Не моё.
И лучше совсем никак, чем… половинчато.
— У Кветы день рождения послезавтра, — я сообщаю другое, перевожу тему, чтобы у начальства отпроситься. — Мне бы подарок надо. Отпустишь?
 
— Отпущу, — он, непонятно усмехаясь, фыркает. — Так и быть, постою сам, поработаю. Ей-богу, расширяться надо. Всё же забавная вы парочка…
— Мы не парочка, — я говорю рассеянно.
Тушу папиросу, чтобы удивиться и поинтересоваться куда осмысленней. Громче, поскольку внутри бара Йиржи уже почти скрывается.
— Забавная-то почему?
— Ай… — он, не отвечая, досадливо машет рукой.
Уходит.
— Ну и хрен с тобой, — я ругаюсь беззлобно.
Сматываюсь из «Ада», в котором на меня косятся, перешёптываются. И можно биться об заклад, что к вечеру новость дня в деталях и красках уже разнесут, донесут до Север, которая… которая… что?
Я не знаю.
Ещё год назад она бы восхищенно воскликнула. Подпрыгнула от досады, что такое событие мимо неё прошло, и дёргать, требуя подробности, Север начала бы. Стала бы широко улыбаться и заразительно смеяться, что я герой.
А сейчас…
Сейчас она уже, кажется, не так ценит геройство. Есть в её глазах беспокойство, настороженность, непонятная какая-то взрослость, в которой она может догадаться, понять, что делать этого мне было нельзя. И улыбаться потому она уже не будет.
Она теперь… другая.
Непонятная.
И что подарить вот этой незнакомой Кветославе Крайновой, я не могу решить. Не имею представления, что теперь ей понравиться может, что улыбнуться, как раньше, широко заставит. Отчего она станет смеяться искренне и заразительно?
Мне ведь — можно признать — не хватает её заразительности.
Искренности.
И непосредственности, которая всегда раздражала и из себя выводила. Вот только оказалось, что и спокойная, как и мечталось, Север… из себя меня выводит, не так и нравится. Появляется желание из этого спокойствия её вытряхнуть.
Чтобы по-настоящему.
Без правильной маски, которую она в какой-то момент нацепила, налепила на себя намертво, не снять. И уже совсем не понять, не разобрать, какая она на самом деле, без наносного и карнавально яркого.
Я запутался окончательно.
И в ней, и в себе.
И с подарком, разглядывая очередную витрину ювелирного, я всё медлю. Ищу что-то особенное, необычное, как сама Север, но нет здесь такого, поэтому на предложение помочь я лишь качаю отрицательно головой.
Выхожу обратно на улицу.
На противоположной стороне которой летнее кафе уже открыто, веет оттуда ароматом кофе. И туристы, которых для апреля как-то многовато, гуляют в соломенных панамах, крутят головами, восхищаясь уже обыденными для меня старинными домами. Они заглядывают в сувенирно-безделушечные лавки, зазывающие витрины и броские вывески которых в лучах солнца весело переливаются.
И стороной эти лавки я обхожу, натыкаюсь неожиданно на незаметный магазин в незаметном переулке.
Звучат колокольчики, когда внутрь я захожу.
— Чего желает пан? — продавец-старик, поднимаясь за древней антикварной на вид стойкой, вопрошает учтиво.
Склоняет голову.
И чего хочу, я объясняю на редкость ломано, коряво, запинаясь и путаясь. Он же, пока слова я подбираю, терпеливо ждёт, слушает внимательно.
— Вам требуется исключительный подарок, — старик улыбается понимающе.
Так, что я осекаюсь.
Собираюсь возразить, что не настолько исключительный, не своей любимой женщине я его дарить буду, а просто Север, но старик смотрит выжидательно. Поглядывает с ощутимым лукавством, под которым все возражения, становящиеся оправданиями, кажутся глупыми, поэтому я только киваю.
Пусть считает, чёрт с ним…
— Думаю, у меня есть, что вам предложить, пан, — он произносит певуче.
Уходит во мрак дверного провала, будто проваливается в черноту, и где-то там, в невидимых для покупателей помещениях, что-то шуршит.