Чекисты Рассказывают...

Уже рассвело, а партизаны все шагали, стараясь подальше уйти от деревни. Они остановились только перед болотом, устроили дневку на пологом берегу под густой березкой. Маркин и Правдин с длинными шестами пошли на болото. Прыгая с кочки на кочку, прощупывали дно и отмечали тропу вешками. Андреев разжег костер, подвесил над ним котелок с водой. Сырой валежник упорно не хотел загораться, трещал и дымил. Андреев усиленно дул на него, кашляя от дыма, ругался.
— Эй, сестра милосердия, не копти небо, — бурчал Щербаков, отворачиваясь от едкого дыма.
Андреев, не обращая на него внимания, продолжал трудиться у костра. Ему надо было побыстрее вскипятить воду, чтобы напоить раненого. Галушкин, внимательно осмотрев местность вокруг непредвиденного бивуака, послал Щербакова подежурить у дороги, а Головенкову приказал нарезать еловых ветвей и настелить их вокруг костра. Он решил дать ребятам отдохнуть, прежде чем идти через болото.
Уходя из отряда, партизаны захватили с собой несколько противопехотных мин, усиленных добавочными зарядами тола. При необходимости эти мины можно было успешно использовать, что они уже и сделали, покидая сарай предателя. Теперь Галушкин решил проверить оставшуюся партизанскую артиллерию. Он достал из мешка два зеленых квадратных ящичка — мины, внимательно осмотрел часовые замыкатели.
Вскоре Головенков притащил огромную охапку веток. С болота возвратились Маркин и Правдин. Оказалось, что только метров сто можно пройти по твердым кочкам, а дальше надо брести по воде или жидкой грязи. Андреев подбросил в костер еще охапку хвороста. Костер задымил, затрещал, но на этот раз пламя быстро прорвалось через хворост и жадно потянулось вверх, обжигая молодые листочки березы. Маркин и Правдин придвинулись поближе к огню, наслаждаясь теплом. Глаза слипались. Обсохнув немного, Маркин стянул сапоги и повесил их на воткнутые перед костром палки.
— Ты что это, Паша? Не думаешь ли, как Иисус Христос, босиком через болото топать? — засмеялся Правдин.
Маркин даже не посмотрел в его сторону, а занялся портянками.
— Паша, я знаю, что у тебя ангельская душа, но с боженькой тебе вое равно не сравняться, — не отставал Правдин.
Маркин вытянул грязные, истертые в кровь ноги.
— Посмотри-ка, чем я хуже твоего Иисуса Христа? Знаешь, Витя, хочется хоть минуту почувствовать, что ноги сухие и в тепле.
— Правильно, Паша, цивилизация дело великое. За нее боролось не одно поколение передовых людей.
Андреев хмыкнул, косо глянул на Маркина, пробасил:
— Ох и нежная у тебя, Пашка, натура. Смотри, «цивилизатор», как бы тебе не остаться без сапог. Нагрянут фрицы — запрыгаешь, как заяц.
— Нет, Леха, пусть хоть сотня фрицев на меня прут, а сапоги я им не отдам.
— Дело твое, а по-моему, лучше б тебе не разуваться. Грейся, а то еще зачихаешь. Возись тогда с тобой.
Николай зашевелился на носилках, попросил пить. Всю дорогу от деревни до болота он молчал. Только изредка стонал. Андреев пошел к носилкам, дал ему попить. Раненый успокоился.
— А вообще-то, Паша, Леха прав. Подумай, — сказал Правдин и повернулся к носилкам. — Ну, Коля, как дела?
Рыжов рассматривал что-то в траве у носилок. Облизав потрескавшиеся губы, вздохнул.
— Какие дела? Горю весь… Витя, посмотри, какие они, — сказал Рыжов.
Правдин нагнулся, но ничего не увидел.
— Да вон, росинки блестят… Помнишь, в лагере на Истре? Костер на берегу жгли. Рано утром трава вся в алмазных искорках, лес от птичьих голосов звенит. Уже год прошел…
Скрипнув зубами, Николай вопросительно глянул Виктору в глаза.
— Коля, ты помолчи, а я буду разговаривать и за себя и за тебя. Спортивный лагерь на Истре я хорошо помню. И то помню, как в первый день войны Пашка чуть было не утопил там одну девушку. А ты помнишь?
— Точно, — чуть слышно промолвил Николай, и его губы дрогнули в улыбке.
От костра послышался смешок. Смеялся Борис. Он тоже хорошо помнил, как его скромнейший друг Павел Васильевич Маркин, который при упоминании о девушках густо краснел до самых своих «великолепных ушей», тогда проявил безрассудную храбрость, достойную настоящего мужчины.
 
— Смотри какой! А я-то думал, что ты один из тех монахов, что в новоиерусалимском монастыре обитали. «Здесь, на земле, мы — странники и пришельцы», — забасил Андреев. — А ты, Пашка, оказывается, Сергею пять очков вперед можешь…
— Ну? Что могу? Договаривай! — нарочито грубо перебил Андреева Маркин, стараясь скрыть свое смущение.
— Ой! Ха! — хохотнул Андреев, довольный тем, что Маркин вышел из терпения. — А я думал, что Виктор шутит. Выходит, что правда?
— Что правда?
— Да это самое. Ну, как его? — Андреев завертел перед своим крупным носом грязным пальцем, чмокнул, вопросительно поглядел на Маркина.
Ребята развязали мешки, вытряхнули из них остатки сухарей, размочили в кипятке. Каждому досталось по ложке кашицы. Неприкосновенный запас — по пачке галет и по банке мясных консервов на каждого они не решались начинать.
Раскаленное солнце висело над лесом. Туман над болотом почти рассеялся. Тучи комаров поредели. Можно было растянуться около костра, расслабиться и бездумно смотреть в легкое майское небо, по которому медленно плыли редкие ватные облака. Лежать и думать о чем-нибудь довоенном…
— Эх, братцы, сальца бы покусать, — вслух рассуждал Головенков, шаря по углам отощавшего вещмешка, в котором, словно желуди, пересыпались патроны, лежал замасленный мешочек с принадлежностями для чистки оружия,
дырявые портянки и не было ничего съестного, кроме «НЗ».
Ребята начинали подремывать.
— И чего я, дурак, не захватил вчера со стола остатки хлеба и сала? — снова заговорил Головенков, отбрасывая мешок.
— Не сожалей о сделанном, Иванушка, — лениво перебил его Правдин. — Такова, брат, наша жизнь. Вот, например, раньше, говорят, на белом свете были не только Иванушки-дурачки, но встречались и Иванушки-царевичи. А вот в наше время нет тебе ни царей, ни царевичей. Вот и приходится нам довольствоваться лишь одними Иванушками…
Дурачками, — зло добавил Маркин и продолжал: — Витька, что это за люди? Был бы рад, что голова уцелела, а он — «сальца бы покусать».
Ребята ругали Головенкова, а у самих слюнки текли от воспоминаний о вчерашнем сытном ужине. Сейчас они пили кипяченую болотную воду.
— Да, ребята, если бы не та женщина и не мальчишка, то сейчас бы нам и этого болотного бульона не пришлось хлебать. Отдали бы концы без завещания.
— Точно, Лаврентьич. А Пашке без завещания умирать никак нельзя, — заметил Правдин, увертываясь от вещевого мешка, которым в него запустил Маркин.
— Пашенька, спокойно, я имею в виду не материальные ценности, а духовное твое богатство, — закончил свою мысль Правдин.
Да ну тебя, остряк! — сказал Маркин и повернулся к Галушкину.
— Лаврентьич, а мальчишка тот — твой тезка.
Галушкин улыбнулся.
— Правильно, Борисом Петровичем представился. Мать его до войны учительницей в Рудне работала. Отец — на фронте. Хороший паренек.
— Точно. Молодец парнишка, — продолжал Маркин. — И как это он ловко через чердак на крышу выбрался, а с крыши спустился по дереву. Староста, сволочь, уезжая за карателями, избу снаружи запер…
— Ребята, фрицы! — крикнул Щербаков, неожиданно появляясь перед костром.
— Брось, Сергей, разыгрывать, — отозвался Правдин.
— Какой тут розыгрыш! Лаврентьич, точно фрицы!
— Тьфу! — со злостью плюнул Галушкин, вскакивая на ноги, — Где? Много?
— Группа конных! До взвода будет! Идут по нашему следу! — доложил Щербаков.
Разобрали оружие, снаряжение, приготовились к бою. Только Маркин беспомощно прыгал на одной ноге, пытаясь обуться. Мокрый сапог не лез на ногу. Предсказание Андреева сбывалось.
— Маркин и Щербаков со мной! Остальные с носилками — через болото, быстро! — приказал Галушкин и побежал к дороге.
Маркин выругался, сунул сапоги голенищами за пояс и через несколько секунд уже лежал рядом с Галушкиным у дороги.