"Фантастика 2023-185". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)
— Понятно… Только зачем ты такую песню нехорошую выбрала для примера? Ее ведь знаешь кто пел? — нахмурился Мирон.
— Ой, — зажала рот ладошкой Саша. — Я и забыла. Для вас же они врагами были?
— А для вас друзьями, что ли? — совсем грозно свел брови юноша.
— Вы еще подеритесь, — тоном киношного генерала произнес Брок. — На политической, так сказать, почве. Кстати, доченька, Мирону трудно будет с нами играть. Или нам с ним… Нам ведь придется выбирать только старые песни. Вряд ли в этом мире Киркоров, или там — Кобзон, например, существуют. А если и существуют, то уж сомневаюсь, знаете ли, что они те же самые песни поют. Не думай, как говорится, о секундах свысока или, извините за выражение, зайка моя…
— Ну почему же, — сказал вдруг Мирон, — Кобзон очень даже хорошие песни поет. Патриотические. Во славу Императорского Дома в основном. Он даже на коронации пел. Императору очень его исполнение нравится.
— Вряд ли он царю-батюшке пел то же самое, что в нашем мире — Генеральным секретарям, — заметил Брок.
— А что он им пел? И кто они такие, секретари эти? — заинтересовался парень. Но Брок, опасаясь затеять новый идеологический спор, от объяснений воздержался, а сказал следующее:
— Да какая разница? Мне вообще этот Кобзон, пардон за каламбур, абсолютно параллелен. Давайте играть лучше! Вот, я как раз и песенку вспомнил, которую, так сказать, все присутствующие знать должны. Слушайте: «Лес, нет лес вот здесь, остановка близка стоит. За тем лесом звонким согревался ездок».
— Ну, это просто, — заулыбался Мирон и вдруг красивым, сочным и густым баритоном пропел: — Степь да степь круго-о-ом! Путь далек лежи-и-ит… В той степи-и глухо-ой за-амерзал ямщи-и-ик!..
— Угадал, — шлепнул кулаком по ладони сыщик, — ешкин ты кот! Давай ты теперь загадывай.
— Пап, а что это у тебя за присказка идиотская появилась? — нахмурилась Сашенька.
— Про кота-то? — засмущался Брок. — Да от клиента одного, видишь ли… Прицепилась, ничего поделать не могу.
— Отцепляй. Мне она очень не нравится. Не к лицу тебе.
— Ну, знаешь ли!.. Мое лицо, что хочу, то и цепляю.
— Перестаньте, не ссорьтесь, — поднял руки Мирон. — Слушайте строчку из песни! — И он заговорил размеренным речитативом с подвываниями, словно провинциальный поэт на вечере встречи единомышленников: — Подо мно-о-ой раздви-и-инулась струбци-и-иной че-о-орная тьма-а!..
— Ужас какой, — поежилась Сашенька и даже остановилась. — Вот это уж точно что-то из вашего, из параллельного… Струбцина какая-то…
— Струбцина — это инструмент такой, — пояснил сыщик. — Сжимает что-нибудь друг с другом. У мясорубок старых снизу такая была, чтобы их к столу крепить, например. Только вот что это за песня, я тоже не знаю. Может, и правда про мясорубку? Так сказать, ужасы войны воспевает. Как раз Мирон и выл соответствующе… Словно сирена. Не та, которая в древних мифах на острове в океане, если можно так выразиться, а та, что «воздушная тревога» и прочие прелести.
Мирон развеселился. Пожалуй, впервые за все время знакомства отец с дочерью видели его таким. Юноша подпрыгивал, приседал, прижимая руки к животу, и хохотал, хохотал, хохотал… И делал он это столь заразительно, что Сашенька невольно стала подхохатывать. Словно эдакий бэквокал. А заодно и подтанцовка. Причем, получалось почему-то так, что когда Мирон подпрыгивал, Саша приседала, и наоборот.
Зато Брок, напротив, глядя на веселящуюся молодежь, начал мрачнеть. На его серые глаза наползла тень. Причем, вполне даже буквально — радужка стала почти черной. А может, это просто зрачки у него так сильно расширились, кто знает. Впрочем, Саша с Мироном творящихся с сыщиком перемен не замечали и продолжали смеяться на всю улицу, благо что прохожих на ней в пределах видимости-слышимости почти не было.
Судя по всему, хохотали бы они и дальше, если бы Брок выразительно и очень громко не откашлялся, а когда молодые люди наконец-то обратили на него внимание, с театрально-подчеркнутым вздохом произнес:
— Смеетесь? А над чем, собственно? В нашем положении смеяться — только беду кликать… А еще когда так!.. Над этим когда… Не пережив, не пройдя, так сказать, через это… Вот здесь, когда и отцы, и деды — все для вас… Э-э-эхх!..
— Это… тоже… песня?.. — с трудом сдерживая рвущийся смех, спросил Мирон.
— Увы, нет. Но даже если бы! Разве вам это понять? — Сыщик неожиданно из грустно-печального стал злобно-сердитым. — Вы вот, как выяснилось, даже такие вещи можете высмеивать!.. Э-э-эххх, молодежь-молодежь!..
Брок отвернулся и украдкой взмахнул рукой, словно вытирая сбежавшую слезу.
— Папа, ты чего?.. — перестала смеяться Сашенька. — Чего ты опять завелся?
— Да как же? — резко повернулся к ней сыщик. — Как же мне не заводиться, когда он… когда ты… когда все вы, молодые, такие циничные! Так относиться к святому!
— Ты снова бредишь, папочка? — нахмурилась Саша. — Где ты увидел святого? Или ты Мирона за него принял?
— Я не в том смысле! — взвился Брок. — Перестань паясничать!.. — Лицо сыщика пошло некрасивыми бурыми пятнами.
— Ты успокойся, успокойся, — заволновалась дочка. — Еще кондратий хватит… Где я тебя тут хоронить буду?
— Вы и правда, Олег Константинович, что-то вдруг… как-то… — замялся испуганный Мирон, чувствовавший свою вину в происходящем, но не понимающий, чем же именно он так задел сыщика. — Я извиняюсь, конечно, но… Почему вы так говорите? В чем, по-вашему, выражается наш цинизм?
— Вы смеялись над песней… — сквозь стиснутые зубы, шумно дыша, процедил Брок, — …над песней о войне!.. Вы, войну не видевшие, пороху не нюхавшие!..
— Папа, а где ты успел его нанюхаться? — полюбопытствовала Сашенька.
— Я то? — замахал руками сыщик. — Я то — о-го-го!.. Я, так сказать… Ну, по большому счету, нигде. — Руки Брока бессильно упали. — Но ведь я и не смеюсь.
— А… при чем здесь война? — осторожно спросил Мирон. Он усиленно морщил лоб, пытаясь выловить зерна здравого смысла из обвинений сыщика. Зерна не вылавливались.
— Как при чем? — округлил глаза Брок. — А мясорубка? А черная тьма? Может быть, это символ воронья, кружащего над полем брани!.. Бойцы пали в неравном бою, канули, так сказать, в черную тьму небытия, а воронье — тут как тут!.. Щелк клювом, щелк! Кому в глаз, кому прямо в дымящуюся рану… — Сыщик, впечатлившись нарисованной картиной, сильно вдруг побледнел и закачался. Хорошо, Сашенька стояла рядом и успела подставить хрупкое плечико.
— Папа, папа! — закричала она. И тут же: — Мирон, Мирон! Помоги!.. Папа падает…
Юноша подскочил к подруге, и вдвоем они кое-как удержали кренящегося набок сыщика.
— Ничего… — прохрипел тот. — Можно, я только сяду?.. — И, не дожидаясь согласия, начал осуществлять желаемое прямо тут же, посреди тротуара.
— Нет, папочка, нет! — взмолилась Сашенька. — Давай, вон, до лавочки дойдем! Совсем близко она…
— Хорошо, — кивнул Брок, продолжая опускаться на запорошенный снегом асфальт. — Только я на коленочках пойду, ладно?
— Не ладно! — испуганно затопала девушка. — Да Мирон же! — сверкнула она синими молниями на парня. — Совсем, что ли, слабак? Удержать человека не можешь?!
Мирон, услышав такое от Сашеньки, стал похож на индейца. Не какими-то особыми физическими качествами, а исключительно цветом. Впрочем, и гордостью, наверное, тоже. Потому что подхватил вдруг сыщика и чуть ли не на руках оттащил того в полминуты к скамейке, до которой было метров двадцать, не меньше.
Сашенька лишь разинула ротик от такой прыти любимого. И мысленно обругала себя за несдержанность. «Да что же это такое? — подумала она. — Почему мы все в последнее время словно с цепи сорвались?..»
Пока она медленно подходила к спутникам и присаживалась на скамейку, опасаясь смотреть в глаза Мирону, Брок уже немного пришел в себя. А юноша, тоже не глядя на Сашеньку (впрочем, как и на сыщика), буркнул, протирая запотевшие очки:
— И вовсе она не про войну!..
— Кто? — переспросил Брок, поднимая на парня все еще затуманенные глаза.