"Фантастика 2023-185". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

И леших посылать в разведку не стоит. Хорошо, если красные в городе! А если белые? У леших их рабоче-крестьянское происхождение на мордах написано, не перепутаешь. Оборотни, водяные, русалки… Нет, не то… Да и товарищ революционный матрос Петро Карась, прямо скажем, не шевалье на вид… Комиссар Огоньков? Да он уже человеческим языком разучился говорить. Все у него — сознательность, платформа, Маркс, Энгельс и Гегель. И прямодушен слишком. Как завернет первому встречному о военном коммунизме и диктатуре пролетариата…
Нет, все-таки придется самому идти. Одному. Уж что-что, а прикидываться и притворяться я умею. И одежда у меня теперь подходящая. Анна подобрала мне из барского гардероба кое-что. Оказывается, дед ее барыньки крепостной театр держал, вот реквизит театральный и остался. Сейчас на мне были высокие ботфорты, камзол, расшитый золотом и широкополая шляпа с петушиными перьями. Наряд немного того… мушкетерский… Но это лучше, чем засаленный длиннополый халат, расписанный знаками зодиака. И — в данной ситуации — уж конечно лучше кожанки с красным бантом. Представлюсь актером или еще кем-нибудь. Там посмотрим.
Итак, решено. Иду в разведку.
— Иду в разведку, — объявил я.
— И я с тобой! — засобирался Карась.
— Ты-то зачем? Одному мне сподручнее будет.
— Я пригожусь! Я обязательно пригожусь! К тому же не могу я тут киснуть! Я от тоски и бездействия уже сам не свой… И почему это вы так уверены, что в городе белые? Может, там красные товарищи?
— Приказываю, — веско выговорил я, — оставаться на месте расположения дивизии. Ты, между прочим, провинившийся. Кто пагубно влияет на моральный дух солдат? И почему это, — обратился я к Огонькову, — у нас до сих пор не введена гауптвахта?
При слове «гауптвахта» матрос обиженно притих.
— Ждите меня здесь. — сказал я и двинулся вниз с холма.
— Товарищ красный комиссар Адольф! — крикнула мне вслед Анна. Я обернулся. — Будь осторожен… И так эти слова были произнесены, и так вспыхнули раскосые глаза моей кикиморы, что товарищ Огоньков покраснел и отвел взгляд, а революционный матрос нагло захихикал. А я не нашелся что ответить.
Городок назывался Волынск. Это я выяснил, как только ступил на первую улочку, грязную и кривую, мощенную досками. Волынск так Волынск. Это хорошо. Это значит — с намеченного пути мы не сбились. Встреченный мною мужичок, ответив на вопрос о названии города, не отходил, а разглядывал меня подозрительно.
— Ну и, — поинтересовался я, поправив петушиное перо на шляпе, — какая власть в городе?
— А какую тебе надо? — прищурился мужичок. Вот так вопрос. Что за жизнь? Первый попавшийся — какой-то шпик-провокатор.
— Мне никакую не надо, — сказал я, приготовившись быстро улизнуть в ближайший проулок, — я так… прохожий.
К моему удивлению, мужичок не стал кричать: «Держи шпиона!» — а тяжко вздохнул и проговорил:
— Если прохожий, так иди откуда пришел, пока не стемнело. У нас, брат, такая власть, что никому житья нет…
Сказал и пошел куда-то по своим делам. Еще не легче/Угрожающе и неопределенно. Я зашагал дальше. Больше мне никто не встречался. Городок как вымер — ни одного человека на улицах. Зато на каждом столбе и каждом заборе висят типографским способом отпечатанные объявления со строгим предупреждением относительно комендантского часа. С наступлением темноты, было написано в объявлении, населению категорически запрещается покидать жилища.
Сейчас же еще светло, а никого нет. Странно… И главное — тишина такая, что поневоле на каждом шагу оглядываешься: не подкрадывается ли кто… Здесь, что ли, вообще никто не живет? Окна ставнями закрыты… Даже собаки не лают.
Солнце почти зашло. Сумерки все густели и густели. А кто, интересно, осуществляет надзор на улицах во время комендантского часа? Что-то не видно патруля. Впрочем, еще не до конца и стемнело…
Свернув на очередном перекрестке, я уперся взглядом в одноэтажный домик, стоявший на открытом пятачке одиноко, как Мавзолей на Красной площади. Окна с выбитыми стеклами заткнуты перинами, подушками и тюфяками, над дверью виднелась вывеска «Ресторанъ…». Название ресторана закрывало большое пятно копоти с обугленной дырой посередине — наверное, шарахнули по вывеске гранатой.
 
Ну что ж, ресторан так ресторан. Дверь, кстати, открыта… Я пожелал себе удачи, трижды плюнул через правое плечо и шагнул на порог.
В крохотном вестибюле сидел на корточках всклокоченный детина в красной ситцевой рубахе, заплатанной на локтях, и сосредоточенно начищал револьвер.
«Свои, — облегченно подумал я. — Не похож этот отрепыш на белогвардейца, совсем не похож. Ну вот, а я-то боялся…»
— Здорово! — сказал я.
— Здоровее видали, — не отрываясь от своей работы, буркнул детина.
Надо бы разговор завязать… Что-то товарищ не больно приветлив.
— А что, друг, — проговорил я, присаживаясь рядом, — как жизнь-то идет?
— Жизнь? — он сплюнул. — Жизнь как жизнь. Нормальная собачья жизнь. Служба, ети ее…
— Понятно, — кивнул я, — магнитная буря, депрессия, плохое настроение… Но ведь, с другой стороны, раньше-то хуже было!
— Это когда? — прищурился на меня детина.
— А до семнадцатого года.
Он опять с ожесточением сплюнул:
— Ох, хуже… Даже вспоминать на хочется. Я тогда денщиком у капитана Васина служил. Зверь лютый! Сапоги ему не почистишь — он сразу в ухо! Поутру разбудишь: ваше благородие, посетитель к вам-с… А он в меня бутылкой! Не лезь, кричит, мужицкая твоя морда, к моему благородию, которое почивать изволит! Вот что было! А ты тоже из денщиков?
— Да! Да! — с готовностью подтвердил я. — Тоже из денщиков. Скажу тебе, друг, истинно собачья была житуха до семнадцатого года.
Детина отложил револьвер.
— Раз я кухарку соседскую обнял, — угрюмо припомнил он. — А ейный барин моему нажаловался. Так мой капитан мне и говорит: на сладкое, мол, потянуло? Смешал мне касторки с керосином в стакане: на, лакомка, выпей! И сам смеется как лошадь, ей-богу.
Он трахнул кулаком по колену и посмотрел на меня.
— А как-то, — немедленно поддержал я его, — хозяин меня выволок во двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул. Эх!
— А мой шомполом любил прохаживаться по заднему месту. Мол, от меня табачным духом тяжко воняет! Эх!
— А хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать! Эх!
— А мой… Да что говорить! Как вспомню его благородие капитана Васина, так меня плакать тянет. Но теперь-то лучше стало. Лучше!
— Да! — патетически воскликнул я. — Если б не большевики, до сих пор бы мы с тобой сапогами по лбам получали! Кончилось время для этих кровососов! Хватит, поцарствовали на наших шеях!
Детина как-то странно глянул на меня, моргнул… и снова потянулся к револьверу. Но тут дверь, ведущая явно в ресторанный зал, приоткрылась.
— Ванька! — донеслось из-за нее. — Ты с кем, турок этакий, треплешься там?
Детина тут же вскочил и шмыгнул в зал. Я тоже поднялся, одернул на себе кожанку и, вынув из кармана, деловито повязал на шее красный бант. А чего? Теперь можно и не скрываться. И только я шагнул к двери, как она распахнулась сама собой. Два мордоворота в царских мундирах с погонами прапорщиков стояли на пороге. В руках у прапорщиков поблескивали револьверы, а за их спинами маячил детина Ванька. От неожиданности я замер столбом. Ноги отнялись, прямо как у комиссара товарища Огонькова.
— Вот он! — закричал Ванька. — Агитировал меня, понимаешь, паскудина! — И добавил, обращаясь исключительно ко мне: — Невыносимая житуха была до семнадцатого года. А когда капитана Васина на германском фронте кокнули, я к его благородию капитану Петину пошел служить! Он-то меня никогда не бьет. Только изредка за волосья таскает. Теперь лучше стало!
Я так думаю, каждый нормальный разведчик не менее двух раз в неделю просыпается посреди ночи в холодном поту, услышав в явившемся ему кошмаре именно эту фразу: