Там, где парят орлы. Последняя граница
— Боюсь, форма может совсем не подойти. Склад сегодня, закрылся.
Сержант Хэррод поудобнее устроился в кресле, похлопал замерзшими руками по плечам, угрюмо оглядел обмундирование, висевшее на нем мешком (оно было размера на три больше нужного), и, стараясь перекричать гул моторов, с горечью сказал:
— Да насчет формы он точно заметил.
— Зато соврал насчет всего остального, — хмуро отозвался Каррачола. — Я говорил и говорю, что надо было бомбардировщики послать.
Смит, который все еще стоял у правого борта, зажег сигарету и внимательно оглядел его. Открыл было рот, чтобы что–то сказать, но передумал, решив, что ребят сейчас лучше не трогать.
В кабине вольно раскинувшийся в кресле Карпентер по–прежнему предавался чтению, покуривая трубку и прихлебывая кофе. Пилот Тримейн не разделял его безмятежности. Он нес вахту, попеременно взглядывая на панель управления, мутную тьму за лобовым стеклом и расслабленную фигуру старшего офицера, которого, казалось, вот–вот одолеет сон. Вдруг Тримейн резко подался вперед, несколько секунд пристально вглядываясь в пространство, и потом взволнованно обратился к Карпентеру.
— Там, внизу, Шаффхаузен, сэр!
Карпентер страдальчески вздохнул, захлопнул книжку, допил кофе, с новым тяжелым вздохом потянулся, открыл боковое стекло и сделал вид, что изучает тускло мерцающие внизу огоньки. Но высовываться наружу, подставляя лицо пронизывающему ветру, уже не стал.
Закончив эту процедуру, он обратился к Тримейну.
— Видит Бог, — восторженно произнес он, — вы правы, юноша! Что за великая удача — иметь рядом с собой такого надежного человека. Ей–богу, великая удача! — И пока Тримейн ошарашенно глядел на начальника, тот успел передать по внутренней связи:
— Майор Смит, объявляю 30–минутную готовность. — Потом снова повернулся к Тримейну: — Курс юго–восток на Бодензее. И ради Бога, держитесь по швейцарскую сторону границы.
Смит снял наушники и посмотрел на шестерку сидящих перед ним мужчин.
— Ну вот и все. Осталось полчаса. Будем надеяться, там, внизу, потеплее, чем здесь.
Ни у кого не нашлось слов, чтобы прокомментировать это сообщение. И никаких других надежд тоже ни у кого не обнаружилось. Парашютисты молча переглянулись и стали неуклюже подниматься на ватных ногах. Потом тоже неуклюже, медленно начали готовиться к выброске. Одеревеневшими пальцами они помогали друг другу разместить под парашютами груз, потом втискивались в лыжные брюки. А сержант Хэррод даже облачился, надев поверх всего, в огромную, не по размеру куртку, с трудом застегнул ее на «молнию» и натянул на голову капюшон. Кто–то хлопнул его по спине. Хэррод оглянулся.
— Крайне неприятно говорить об этом, — неуверенным тоном произнес Шэффер, — но вряд ли ваша рация выдержит удар при приземлении, сержант.
— Почему же? — Хэррод помрачнел. — У других же выдерживала.
— Может быть. Но по моим прикидкам в момент приземления ваша скорость достигнет ста восьмидесяти миль в час. И все из–за того, что, осмелюсь предположить, у вас возникнут трудности с раскрытием парашюта.
Хэррод посмотрел на Шэффера, потом на остальных пятерых товарищей, не надевших куртки, и ткнул себя в грудь.
— Вы хотите сказать, что это следует надеть после приземления?
— Вот именно, — задумчиво проговорил Шэффер, — так наверняка будет лучше.
И он улыбнулся Хэрроду, которому удалось почти искренне улыбнуться в ответ. Даже губы Каррачолы слегка шевельнулись в пародии улыбки. Все почувствовали, как тяжелое напряжение, в котором они пребывали во время полета, разом спало.
— Ну вот, пришла пора мне отрабатывать свое командирское жалование, а вам, юным пилотам, отдыхать и восторженно наблюдать за моими действиями. — Карпентер внимательно посмотрел на часы. — Два пятнадцать. Давайте, Тримейн, меняться местами.
Они расстегнули привязные ремни и переместились из кресла в кресло. На новом месте Карпентер установил спинку и приладил ремень так, чтобы чувствовать себя максимально удобно. Затем надел шлемофон и включил связь.
— Сержант Джонсон? — Карпентер не утруждал себя соблюдением субординационных формальностей. — Проснулись?
Зажатый со всех сторон приборами, штурман сержант Джонсон во время полета ни минуты не вздремнул в своей крохотной и на редкость неудобной нише. Склонившись над радионавигационной панелью, он как раз уточнял курс, выверяя его по карте, компасу, высотомеру и спидометру.
— Я не сплю, сэр.
— Если мы с вашей помощью врежемся в склон Вайсшпитце, — пригрозил Карпентер, — я разжалую вас в механики: в бортмеханики второго класса, Джонсон!
— Не хотелось бы, сэр. Мы будем на месте через девять минут.
— Впервые в жизни о чем–то договорились. — Карпентер отключил связь, открыл лобовое стекло и выглянул наружу. Слабый свет луны помогал мало: видимость была почти нулевая. В мутно–мглистом пространстве мелькали только редкие снежинки. Карпентер стряхнул с пышных усов снег, закрыл окно, с сожалением посмотрел на потухшую трубку и аккуратно положил ее в карман.
Действие с трубкой послужило Тримейну последним сигналом, означавшим, что командир закончил подготовительные мероприятия.
— Хреново, сэр? — уныло спросил он. — Я имею в виду — определить, где тут эта самая Вайсшпитце?
— Хреново? — Голос Карпентера звучал почти весело. — Хреново? Отчего бы это? Такая большая гора! Не промахнемся. Никак не промахнемся, малыш.
— В том–то и дело, что гора. — Тримейн многозначительно помолчал. — Плато, на которое мы должны сбросить этих людей, — всего три сотни метров шириной. Сверху горы, сбоку обрыв. И еще эти, как их, адиабатические ветры, которые дуют, куда хотят. Подует чуток на юг — врежемся в скалу, чуток на север — они ухнут в пропасть… Триста метров!
— А вы чего хотели бы? — строго спросил Карпентер.
— Чтобы вас тут аэропорт Хитроу ожидал? Триста метров! Да это мечта пилота! Мы сажали эту старую керосинку на посадочную полосу в одну десятую этого замечательного плато.
— Да, сэр. Взлетно–посадочная полоса с огнями — штука хорошая. Но на высоте больше двух сотен метров прицельно сбросить людей на такую плешку…
Тримейна прервал сигнал внутренней связи. Карпентер включился на прием.
— Джонсон?
— Да, сэр. — Джонсон склонился над навигационной панелью, следя за белым пятнышком справа от центра.
— Цель поймал, сэр. Там, где и ожидал. — Он перевел взгляд с экрана на стрелку компаса. — Курс ноль–девять–три, сэр.
— Молодец. — Карпентер улыбнулся Тримейну, внес поправку к курсу и принялся что–то насвистывать себе под нос. — Глянь–ка из окошка, сынок. А то у меня от этой сырости усы обвисли.
Тримейн открыл окно, высунулся, насколько мог, но не увидел ничего, кроме серой мглы. Сев на место, он молча помотал головой.
— Не падай духом, никуда эта плешка не денется, — спокойно отреагировал Карпентер.
— Сержант, — обратился он по внутренней связи, — готовность пять минут.
— Всем пристегнуться! — передал сержант–стрелок приказ семерке, выстроившейся в цепочку вдоль борта. — Готовность пять минут.
Они молча пристегнули карабины своих парашютов к протянутому тросу, стрелок внимательно проверил каждое сцепление. Крайним к выходному люку стоял сержант Хэррод, которому предстояло первому прыгать. Следующим — лейтенант Шэффер, самый опытный в группе парашютист, ему было поручено подстраховать Хэррода. Дальше — Каррачола, потом Смит — как старший в команде он предпочитал держаться посередке, — за ним Кристиансен, Томас и Торренс–Смиз. За Смизи стояли наготове двое механиков, которые должны были скинуть вслед за последним парашютистом снаряжение. Сержант–стрелок занял свое место у люка. Опять в воздухе почувствовалось напряжение.
В кабине за стеной фюзеляжа, где замерла цепочка парашютистов, Карпентер в пятый раз за последние несколько минут открыл боковое окно. Обвисшие усы утратили свою великолепную пышность, но командир, видно, решил, что в данный момент есть кое–что поважнее мужественной внешности. На этот раз он надел защитные очки, стекла которых приходилось то и дело очищать от снега мягкой замшей, но все равно ничего не было видно, кроме возникающего из глухой тьмы и пропадающего в ней же снега. Он закрыл окно.