Хэлло, дорогая (СИ)
— Я живу тут с подружкой неподалёку, — сказала она и сунула узкую ладонь между его животом и брючным ремнём. Бог мой. Она не заметила, но он носил прямые свободные брюки: совсем не как её прежние дружки, те ходили как педики в узких джинсиках. — И подружка, сдаётся, не будет нам мешать. Хочешь заехать?
Пальцы её легко нашли резинку белья и скользнули в горячечный жар, на литой припухший мужской лобок, покрытый жёсткими волосами.
— Выпьем кофе у меня.
— Кофе, — рассеяно улыбнулся он, и Кэндис засмеялась. — Хорошо. Скажи, куда ехать, я не местный, а так, проездом.
В Ютаке, двадцать пять миль от Смирны, он оказался действительно случайно. Его гнала прочь от дома Конни бешеная жажда вернуться и овладеть ею, а потом убить — убить и выгнать из себя эту заразу, от которой он не мог ни есть, ни спать, ни дышать. Но он не мог, и даже хуже того — не хотел. Когда он думал об этом, кто-то в его голове — он назвал бы его Чёртовым Слюнтяем, придурком, который его бесил и всё портил — кричал: заткнись и вали отсюда, Хэл мать твою Оуэн, а если ты этого не сделаешь, я устрою тебе взбучку, как в тот раз, когда ты чуть не сдох, лёжа в своей спальне!
Так что он послушался этого Хэла, Другого Хэла, и, поджав губы, больше ничего не сказал Кэндис, зато поцеловал её в губы, завёл Плимут и тронулся с места.
В его голове был план, нашёптанный Другим Хэлом, и он хотел кое-что попробовать.
***
В квартирке первые пять минут было тихо. Так тихо, словно в целом доме больше никто не жил. Хэл знал, что это не так, и даже не вздрогнул, когда за стеной закричали: «Стерва, ты всё не так говоришь!» — а потом что-то разбили: то ли посуду, то ли бутылку.
Кэндис неловко улыбнулась, будто пьяные склоки соседей к ней не имели отношения, и быстренько заперла дверь.
— Ну вот, — она обвела взглядом тёмную комнату и подумала, что здесь было бы неплохо прибраться, но чего уже об этом думать. — Проходи. Обувь можешь не снимать.
Это устраивало Хэла. Он развернулся, медленно продвигаясь вглубь общей гостиной с двумя дверьми по разным стенам. В центре была маленькая кухонька, и даже в темноте Хэл видел в раковине немытую посуду, а в ведре — кучу мусора. Хэла передёрнуло. На журнальном столике возле придавленного дивана стояло две пивных бутылки. Хэл вздохнул полной грудью, вобрал воздуха в лёгкие ртом и крепко сомкнул губы, так, что казался пловцом, погрузившимся на глубину. Он выпрямился: тотчас появилась сытая складка под подбородком.
Лучше места для его дела не придумаешь. Он здесь испытает себя на все сто.
— Хочешь чего-нибудь выпить? — Кэндис подошла со спины и коснулась рукой его талии.
Хэл представил, что пьёт из этой посуды, из этих грязных, плохо вымытых чашек, и снова сделал вдох ртом.
— Нет. Пойдём к тебе. — В его глазах был ужас. Кэндис этого не заметила.
— Показать мою спальню? — игриво спросила она, обойдя Хэла, и потянула его за руку.
— О да.
В сумраке его лицо, казалось, поглощало любой, даже слабый свет. Далёкий фонарь на улице и редкие отблески фар роняли скользящие тени на Кэндис, но не на Хэла. Единственное, что белело в темноте — его волосы, и странно яркими были белки глаз, светящихся, как фонари в тумане.
Кэндис открыла правую дверь: та не запиралась на ключ или щеколду. Хэл это отметил. Он вошёл вслед за Кэндис в крохотную комнатку, где располагались только двуспальная кровать в углу, пара полок над ней, комод и плетёное кресло — всё. На стене напротив кровати висело зеркало, и Хэл замер, заметив своё отражение.
— Разденешься?
Кэндис включила лампу на подоконнике; на стене жёлтым зажглась гирлянда. Хэл посмотрел в окно. Проулок был таким тесным, что в окна дома напротив он смотрел свободно и прекрасно видел всю обстановку.
— Разденешься? Или ты из стеснительных? — с улыбкой повторила Кэндис и сняла жакет, бросив его в кресло.
Хэл кивнул, снял свою куртку и аккуратно перекинул её сначала через сгиб руки, складывая пополам по складке, а затем повесил на спинку кресла. Кэндис закусила губу.
— Ты такой… — она не смогла сразу подобрать нужного слова. — Опрятный.
Хэл взглянул на неё:
— Спасибо. Я люблю, когда всё на своих местах.
— А я не запариваюсь.
«Оно и видно» — мрачно подумал Хэл, но ничего не сказал. Он здесь не за этим. И если ему повезёт, девчонке просто перепадёт секс, вот и всё.
А если нет?
Ты же знаешь, что врёшь себе, — с укором сказал Другой Хэл. Ты просто попробуешь не убить её, потому что играешь с огнём. У тебя не получилось ни разу переспать с женщиной, не задушив её, потому что у тебя встаёт только на убийства, чёртов ты ублюдок.
Хэл велел болтливой скотине в своей башке заткнуться, и тот холодно ответил: в конце концов, это был мой план и я это придумал. Так что засади ей и сдержись, как сдержался с этой шлюхой в доме Конни. Где одна, там и вторая. Где эти две, там и Констанс. Проблема, правда, в том, что ту шлюху из ванной ты всё равно грохнешь…
Хэл вспомнил, как плохо ему было, когда он переспал с Сондрой и не убил её, и у него едва не скрутило живот. Он боялся, что ему будет ещё хуже сейчас, после второго такого опыта. Но Кэндис отвлекла его от этих мыслей.
— Присядешь? — она опустилась на кровать и похлопала рядом с собой.
Странный мужик этот Стэн, вот что она подумала. Странный, но милый. Вроде не из стеснительных, но слишком молчалив и спокоен. Будто чего-то боится, что ли?
Он сел рядом и привлёк её ближе, обняв за талию. После короткого мгновения — поцеловал. Поцелуй был спокойным, почти вялым, и Кэндис вспомнила странное, не вяжущееся с сексом с незнакомцем слово — «целомудренный». Да, пожалуй, он был именно таким, их поцелуй.
Она позволила себе упереться рукой Хэлу в грудь и толкнула его на кровать. Он упал на куцую подушку, пропахшую женским потом, духами и порошком, и едва не сблевал, но держался. Он прикрыл глаза и попытался вообразить, что находится за много миль отсюда, в Смирне, на втором этаже в доме Конни, в её спальне. Он представил, что подушка пахнет её телом — горько, будоражаще, с лёгким оттенком обжигающей корицы. Его Конни так хороша… Она как хэллоуинское угощение. Осенняя и ласковая, податливая, льнущая к нему. Хэлу немного помогло то, что он держал в голове её образ. Он открыл рот шире и позволил Кэндис углубить поцелуй. Вместе с тем он взял за край её топик и поднял его, обнажив грудь в несвежем бюстгальтере.
Не смотри, — приказал ему Другой Хэл. И этот, настоящий, Хэл Оуэн снова прикрыл глаза, наощупь поднимая этот бюстгальтер и касаясь мягкой груди, вывалившейся наружу, как перезрелая брюква. Кэндис застонала ему в рот, обхватила его бёдра ногами и ловко расстегнула рубашку, ладонями лаская открывшееся перед ней загорелое тело — не такого загара, которого добиваются в соляриях и на пляжах, а странно естественного, поцелованного солнцем и летом дикого океанского берега, словно этот мужчина в самое пекло работал там, на песке, и наливался солнечным жаром. На широкой груди волос почти не было, но на животе, от пупка, шла тёмная дорожка, переходившая в коротко, аккуратно стриженые и совсем светлые волосы на выпуклом лобке. Кэндис расстегнула ему ремень на брюках, застёжку и «молнию». Он выпутался из них и сбросил на пол, потом поднялся на локтях и вылез из рубашки. Прямо с Кэндис на бёдрах он привстал и бросил рубашку в кресло: Кэндис только взвизгнула и придержалась за его плечи.
— Бог мой, — хихикнула она, — чувствуя, что к низу её живота прижался тёплый, приятно плотный, крепкий член, больше широкий, чем длинный — ну уж не такой, как у её бывшего-наркоши. — Ты меня сводишь с ума.
Хэл ничего не сказал и снова лёг на спину, покорно распластавшись по кровати. Он держал обе руки на упругой маленькой заднице этой сучки, боясь, что вопьётся пальцами ей в горло, если отпустит себя и разрешит сделать это.
Девчонка прильнула к его груди и начала возить по ней губами, то кусая, то лаская кожу языком. Хэл безразлично смотрел в потолок. Он впервые в жизни почувствовал себя странно, точно был обколот транквилизаторами. Боль от осознания, что ничего в нём не всколыхнулось от близости, и от понимания, что он не сумеет сдержаться, когда в его руках окажется Конни, завладевала им. Он лежал, пялился на тени на потолке и чувствовал что-то сродни омерзению и раздражительности, когда Кэндис сползла вниз по его груди и животу к лобку, а потом и к члену, обсасывая его с пошлыми влажными звуками.