Журналист: Назад в СССР (СИ)
Вот уж точно, подумал я, вспоминая, как писал репортаж об этой истории, и приехавший со мной фотокор делал снимки места падения. Этой, да не этой: я все еще ломал голову, почему ее героями в моей реальности были совсем другие ребята.
Но если верить рассказу Сотникова, — а с чего ему было бы сейчас врать мне? — тогда одна из загадок моей нынешней реальности легко объясняется. Ведь всего пару дней назад я был в парке на этом мосту и видел, что его деревянные перила были уже новыми, высокими и гладкими, без единой трещинки. Если в моей первой реальности вся эта драматическая история с незадачливыми местными Ромео и Джульеттой случилась где-то в конце восьмидесятых, и мост починили вскоре после падения этих влюбленных, то в реальности нынешней трагический случай с Сотниковым и его Надеждой произошел ориентировочно в 1960-м плюс-минус пару лет. Я не знал год рождения своего шефа, но по моим прикидкам он, выглядящий сегодня, в восьмидесятом году максимум лет на сорок, появился на свет где-то между 1960-м и 1965-м годами.
И всё это — еще один крепкий кирпич в стену моего предположения, что в моей нынешней реальности юнца-абитуриента некоторые люди и события почему-то существенно отличались от аналогичных событий в моем первоначальном бытии, где я — шестидесятилетний пенсионер, принимающий по утрам горсть таблеток и живущий уже всё больше воспоминаниями.
Увлеченный своими рассуждениями и догадками, я крепко задумался и даже не уловил тот момент, когда Сотников снова заговорил. К счастью, продолжая свой рассказ, он задумчиво смотрел на край своей тарелки и не заметил моей рассеянности.
После обследования Нади выяснилось самое худшее. У нее был сильно поврежден позвоночник, и она почти не могла двигаться. Первые дни Сотников дневал и ночевал в больнице, спал на жестком топчане в фойе, бегал в аптеки за лекарствами и прочими покупками, договаривался насчет санитарного ухода за девушкой с одной из больничных медсестер и решал еще кучу проблем и вопросов, о которых нормальный, здоровый человек никогда и не задумывается, покуда на свою беду не угодит в больницу. А тем более — в палату для лежачих.
Спустя несколько дней к девушке частично вернулась чувствительность, и теперь она могла поначалу шевелить пальцами, а затем и двигать руками. Однако вся нижняя часть ее тела, включая ноги, по-прежнему оставалась неподвижной.
Но Володя не терял надежды. Он всячески поддерживал свою любимую, приносил ей книжки и смешные мягкие игрушки, а на ее прикроватной тумбочке всегда стояла маленькая ваза с букетиком цветов. Они снова дурачились, играя в путешествие, которое они однажды совершат в будущее, посланницей которого однажды назвала себя Надежда.
Девушка во всем слушалась Володю, радовалась как ребенок каждому его подарку или сюрпризу, но ее глаза были полны неизбывной печалью. Кажется, она знала о себе что-то такое, чего не знал ее любимый, а, может быть, не знали и врачи. Те на все распросы Сотникова отвечали юноше уклончиво и не обнадеживали его сколько-нибудь радужными прогнозами, предлагая уповать на время, крепость молодого организма, и лишь в последнюю очередь упоминали о пользе лечения. А глаза Нади день ото дня становились все грустнее, и говорила она с ним все реже, больше слушая молча Володины веселые россказни и его бодро-оптимистические прогнозы на скорое ее выздоровление.
А потом настал день, когда он увидел ее в последний раз.
Глава 19
Десять цифр Надежды
В то утро Володя не сумел забежать в больницу проведать Надю. Как на грех, на него свалилось раннее интервью, на которое нужно было добираться в противоположный конец города. В довершение ко всему человек, материал о котором срочно требовался редакции, с утра задерживался, и Сотников проторчал у дверей его кабинета до обеда, поминутно чертыхаясь про себя и лихорадочно поглядывая на часы.
Наконец человек пришел, извинился, поскольку задержка произошла не по его вине, и у него тоже есть вышестоящее начальство, которое, как известно, никогда не опаздывает, а только задерживается. Тем не менее, интервью вышло путаным, нервным; вопросы, несмотря на заранее подготовленный план, выглядели какими-то несуразными, и к тому же человек предпочитал говорить о своем, а не отвечать на прямые вопросы журналиста.
В результате Володя провел несколько часов, сидя в редакции и занимаясь расшифровкой записи с венгерского катушечного магнитофончика «Reporter», которым он всегда одалживался у знакомых на радио, отдариваясь потом маленькими аудиоинтервью, специально смонтированными для них из основного материала. Закончив работу и передав рукопись для перепечатки в машбюро, он помчался в больницу. Как раз завершился тихий час, и они до вечера просидели с Надей, болтая обо всем и строя планы на будущее. Правда, болтал и строил планы один Володя, а Надя его слушала, изредка прикрывая глаза и словно улетая куда-то из этой палаты, уже давно опостылевшей им обоим. А накануне ухода Надя взяла с тумбочки маленький блокнотик с металлической спиралью, отрывной и потому специально купленный Володей, чтобы она могла писать на отдельных листах всякие записочки для него.
Она и в этот раз вырвала из блокнота листочек и протянула его Сотникову. Он взглянул на него и увидел длинное число. Или цифры. Их было десять.
— Помню, я спросил ее: что это такое? Что означает это число? А она ответила: «Сбереги этот листочек. Может быть, когда-нибудь эти цифры помогут тебе меня найти».
Тогда я совершенно не понял, что она имела в виду. Собственно говоря, я не понимаю этого и сегодня. Но тогда, как сейчас помню, я принялся ее расспрашивать, требовать объяснений, что она имеет в виду, и причем здесь какие-то дурацкие цифры. Ну, или числа… Сам понимаешь, друг мой Александр, когда слышишь от любимой такие вещи, такие, понимаешь, заявочки, это встревожит кого угодно. Но она опять отделалась шуточками, какими-то неясными полунамеками, и я понял, что она, по всей видимости, продолжает играть в эту нашу старую забаву — насчет отъезда в мир прекрасного Будущего. И знаешь, это меня вдруг встревожило. Очень сильно встревожило. Мне вдруг показалось, что сейчас она говорит о будущем на полном серьезе, будто и сама в это верит. Я, грешным делом, даже подумал, уж не повредилась ли она головой, когда мы упали с этого проклятого моста. Вдруг это начинает сказываться только сейчас, а до этого шиза у нее просто медленно прогрессировала?
Проведя столько времени в больнице, дежуря возле ее палаты, я наслушался столько всякого от больных, медсестер и сиделок, что уже ничему бы не удивился. Поэтому я спрятал этот листочек в карман, клятвенно заверив Надю, что буду бережно хранить его как зеницу ока, а цифры выучу наизусть, чтоб от зубов отскакивало. Она рассмеялась, я поддержал, и мы как-то плавно перешли на другую тему разговора. Перед уходом мы попрощались как всегда, и я обещал заскочить поутру, а по дороге непременно выучить эти ее волшебные цифры.
Она тепло улыбнулась мне и помахала рукой. Надя так делала часто при наших расставаниях, но даже этот жест впоследствии мне показался странным и каким-то… символическим что ли. Как знак последнего прощания.
Потому что больше я ее уже не увидел. Никогда.
Сотников подвинул мне стакан, налил «рябиновки», а потом плеснул и себе. Все это время я изумленно смотрел на него во все глаза, но он только махнул рукой.
— Считай, что я уже не за рулем. Синицын просил машину на вечер, ему сегодня предстоит важная поездка. Оставлю ему тут. У него есть доверенность и ключи.
И поскольку удивление в моих глазах все еще не угасло, пояснил:
— Машина моя личная, но для нужд агентства сотрудники могут ей пользоваться. В особых и исключительных случаях.
В этом месте нашего разговора я мысленно поставил галочку, насчет важной, а также «особой и исключительной» поездки куда-то фотокорреспондента Олега. Надо будет подумать об этом при случае.