Жизнь моя

И все-таки ее вера сохранилась. Несмотря на воинствующий эмпиризм, которому ее учили. И с ней — грызущее чувство, что, отрицая существование Ликарис, мир тем самым обесценивает Кассия. Низводит его до талантливого беллетриста, сотворившего женщину из слов, а затем влюбившегося в свое творение.
Ее глаза вернулись к странице.
 
«О последнем периоде его жизни мы знаем до обидного мало. Нам известно, что его роман с Ликарис закончился печально. Многие трактуют это так, что муза поэта внезапно уехала и он впал в период творческого застоя. Как бы там ни было, он покинул Рим в 53 году до Рождества Христова и никогда больше не возвращался. Тринадцать лет спустя он стал жертвой кровавого террора, сопровождавшего агонию Республики. По причинам, которые остались невыясненными, он навлек на себя гнев Октавиана и был изгнан в свое поместье в Галлии. Там, чтобы избежать позора прилюдного судилища, он покончил с собой. Его друг Плавт был с ним, когда он умирал. Позже Плавт описал последние минуты Кассия. „Когда я уйду, — говорил Кассий, — соверши приношение богине. Это нужно для меня и Ликарис — для нас обоих. Только в этом случае наши души встретятся после смерти“ Плавт спросил, как он сделает это, не зная настоящего имени Ликарис — ведь без этого богиня не услышит просителя. Тогда Кассий сделал необычную вещь: вместо того чтобы раскрыть имя возлюбленной, он загадал своему старому другу загадку. „In poculo veritas“, — сказал он. — „Истина в кубке“ Современные ученые с огорчением подразумевают, что поэт искал вдохновение в вине. Так поступили многие в период классической древности, и Кассий, должно быть, не стал исключением. Возможно, что ответ на его загадку таков: „Когда я пьян, я вижу свою Ликарис, так поступай и ты“».
 
Антония выпрямилась, потирая затылок. Летучая мышь стремительно пролетела мимо окна: бархатная безмолвная тень, прочертившая след через звезды. То же самое должен был видеть Кассий в свою последнюю ночь на земле, когда он составлял свою загадку.
Хотя, если верить официальной теории, это не более чем ироническая игра слов. «Ищите Ликарис в вине, — призывал он потомков. — Но вы не найдете ее нигде, так как ее не существует. Я создал ее».
Нет, нет, нет! Официальная версия ошибочна. Не таким человеком был Кассий, чтобы прощаясь с жизнью, придумывать иронические пустяки. Он был слишком прямым и неустрашимым для этого. Загадка была важна для него. Ликарис существовала, и Кассий любил ее всем сердцем.
Даже если бы не было других стихов, одно стихотворение, написанное им в начале их отношений, могло быть неопровержимым доказательством этого.
 
 
Долгий взгляд один — и я повержен!
 
В кровь мою вошла, хотя в ту пору
 
Я понять не мог, что это — навсегда…
 
Позже встретились мы с ней в тенистой роще,
 
Ее дыханье передалось мне, а мое — ей,
 
Мы горели, как в огне…
 
Мое сердце пело, взмыв в небеса…
 
А теперь, как Пегас, лечу я к звездам
 
И брожу по зачарованной Луне…
 
Мрака конь надвигается на небо,
 
С ним и я — теперь бессмертен!
 
На плаще моем она тихо дремлет,
 
И лицо ее светится, как мрамор.
 
 
Антония опустила карандаш и посмотрела в темноту. В сравнении с такой любовью что значила бледная, острая зависимость, которую она питала к Майлзу?
Как она вообще могла подумать о Майлзе в такую ночь?
Ни Майлз, ни Патрик — никто из них. Особенно Патрик.
— Иди спать, — сердито сказала она, собирая бумаги в кучу. Через две недели раскопки закончатся, и каждый пойдет своим путем. Ей больше не придется наблюдать Патрика с Нериссой, которые кружатся друг перед другом, как пара красивых кошек, пока они с Майлзом разыгрывают свою жалкую пьесу на боковой сцене.
 
Две недели, и она никогда больше не увидит Патрика.
Две недели, и все будет позади.
  
Глава 8
 
 
Родовой склеп недалеко от Порта Капена. Рим, 25 июня 53 г. до Рождества Христова
 
В темноте Кассий различил темный силуэт Альбии на скамье маленького садика перед гробницей. Он и Фенио, его раб, двинулись навстречу ей через кипарисы. Хотя месяц был только в первой четверти, они без труда нашли дорогу. За три месяца им был знаком здесь каждый камень.
Фенио совместно с Альбией остались держать дозор, а Кассий направился к склепу, дверной проем которого выделялся слабо мерцающим прямоугольником света.
Когда он оставлял их на скамье, Альбия послала ему вдогонку странный взгляд, и он удивился, что бы это значило. Мгновение спустя он понял. Едва он достиг входа, как что-то взорвалось напротив дверного косяка на расстоянии ладони от его головы. Он едва успел уклониться, как еще один снаряд с шумом просвистел над его головой. Выпрямляясь, он смахнул с плеч осколки терракоты. В теплом ночном воздухе вокруг него разлился запах оливкового масла. Он улыбнулся. Она швырнула лампу.
— Ты лучше побереги последнюю лампу, или никогда не сможешь найти свою цель.
— Ублюдок! — раздался голос из тени. — Какое тебе дело до того, что я делаю?
— Где ты? Здесь темно.
— Какая тебе разница, где я?
— Тацита, ты о чем?
— Как будто ты не знаешь!
— Нет, я…
— Так когда же ты собираешься мне сообщить, что тебя отправляют в Галлию?
Так вот в чем дело…
— Сегодня вечером, — сказал он ровно.
— Лгун!
— Нет, я собирался сказать тебе сегодня вечером. Это правда. Я сам только вчера узнал.
Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел ее плащ, брошенный на плиты. Сама она была в дальнем конце камеры, в отдалении от сохранившейся лампы. Она ходила, как львица в клетке. Он подумал, что она великолепна.
— Тацита, — сказал он спокойно, — ты ведь знаешь, что я должен уехать. Ты ведь знаешь.
— Нет! Не знаю, потому что ты не сказал мне! Я узнала об этом от нового мужчины Альбии. От продавца кальмаров!
Он спрятал улыбку. Он гадал, что ее так разозлило: то, что он не сказал ей о своем отъезде раньше, или то, что она услышала новость от торговца рыбой.
— Когда-нибудь это должно было случиться. Я и так продлил свое пребывание в Риме больше чем мог.
— Я чрезвычайно польщена!
— Я нужен там — я знаю местность.
— Ладно, так скажешь или нет? Ты не лучше простого крестьянина.
Он подошел к ней и повернул ее к себе. И был удивлен, почувствовав, что она дрожит.
Она крепко обхватила его за талию и спрятала лицо у него на груди.
— Меня не будет шесть месяцев, самое большее, — прошептал он в ее волосы.
— Нет, — сказала она голосом, приглушенным его тогой. — Боюсь, ты уйдешь навсегда. Эти дикари перережут тебе горло там, в горах. И бросят твои кости канюкам на съедение. — Она издала судорожный вздох. — И даже если ты постараешься остаться в живых… Я слышала об опасностях, которым ты можешь подвергнуться.
Это заставило его усмехнуться.
— Чего тут смешного?
— Ты смешная. Ты ругаешь меня за риск, а сама пытаешься раскроить мне череп лампой.
— Не шути, Кассий. Не сегодня.
Он сжал ее крепче. Постепенно дрожь прекратилась.
Спустя некоторое время она спросила:
— Сколько у тебя времени перед отъездом?
— Неделя. Может быть, мне удастся растянуть на две.
Он нагнул голову, чтобы вдохнуть аромат ее волос. Перечная мята и миндальное масло — смесь, которой она пользовалась, чтобы волосы блестели.
Она отодвинула складку его тоги и спустила тунику на одном плече, потом наклонила голову, и он почувствовал на коже ее теплое дыхание. Ее мягкие губы шли вдоль линии по его ключице.