Время созидать

Дверь гостевого дома, к удивлению, оказалась заперта. Саадар ударил пару раз погромче по хлипкому облезлому дереву – в доме никто не отзывался. Тогда он постучал кулаком, так что дверь затряслась.
– Иду-иду, окаянные, нет на вас Безликого! – послышался старческий дребезжащий голос и шаркающие шаги. – Чаво явились? – На пороге возникла согнутая едва ли не пополам старуха, опирающаяся на клюку. В руке она держала свечу. Лицо ее, похожее на сморщенное печеное яблоко, выражало крайнее недовольство, один-единственный зуб во рту выдавался вперед, как у крысы.
– Комнат не имам. Пшли, пшли отседова, кыш… – замахала она рукой.
– Что, зенки подводят? – Саадар показал ей медяк. Старуха похлопала на монету глазами, покачала головой: мало.
Сторговались на пяти медяках, и старуха посторонилась, пропуская их внутрь.
По крутой узкой лестнице, провонявшей кислой капустой и кошками, они поднялись на второй этаж, в общую комнату.
Тильду замутило от тошнотворной вони, от липких на ощупь стен, заляпанных чем-то жирным. Это место было ничем не лучше подземелий Дарреи и отстойной ямой смердело точно так же. Под пальцами кишели тараканы, срывались откуда-то сверху и падали чуть ли не на голову.
В душной общей комнате все уже спали – или делали вид. Кто-то резко всхрапнул, кто-то ругнулся – и все затихло. Старуха молча кивнула на тюфяк у окна и убралась восвояси, унося с собой свечу – то ли боялась пожара, то ли просто была слишком жадной.
– Простите, что так… – шепнул в темноте Саадар. – Больше ничего за наши деньги…
– Здесь хотя бы есть крыша, – ответила Тильда, хотя сомневалась, что эта крыша не протекает.
Она со вздохом села на тюфяк, подобрав ноги, Саадар и Арон опустились рядом, и некоторое время все молчали. Потом Саадар завозился и достал что-то из мешка – оказалось, хлеб и луковицу.
Скудный ужин тоже был молчаливым и нерадостным.
– Не ходите никуда завтра, – начал Саадар после того, как с хлебом было покончено. – Я сам. Побудьте тут, отдохните, а?
Явная забота в его голосе раньше разозлила бы Тильду, но сегодня она уже слишком устала, чтобы придумывать резкий или колкий ответ.
– Я не умею отдыхать, – просто сказала она. – Никогда не умела.
Арон прыснул со смеху.
– Я знаю, – серьезно ответил Саадар. – Но тебе и сыну нужен отдых. Ты себя-то видела? В могилу краше кладут.
– Переписчиком я смогу получить гораздо больше тебя!.. – возразила Тильда.
– Больше. Только ты на ногах совсем не держишься, госпожа Элберт. Много перепишешь бумажек?
Тильда промолчала.
Ночь была полна шорохов и шепотов, скрипов, тяжелого сонного дыхания моря и свиста сквозняка в щелях между неплотно пригнанными досками стен. Город тревожно засыпал, но казалось, что любое неосторожное движение может разбудить что-то подспудное, темное, что прячется по подворотням. Шум пьяной гульбы внизу становился все тише, пока не превратился во что-то, похожее на шелест волн о песок.
Сырая холодная ночь бродила снаружи, слепо шарила по мокрым черным стенам щупальцами тумана.
Огня, чтобы согреться, не было.
– Давайте-ка ложиться, с утра голова свежее будет, – проговорил из темноты Саадар. Заворочался, усаживаясь поудобнее, так, чтобы занимать собой поменьше места.
– Ляг рядом, – Тильда сказала это раньше, чем в голову ударила мысль, что это безумство – говорить такое мужчине. – Так будет теплее.
– Пожалуй, – тихо ответил Саадар. Его голос как будто изменился, стал немного ниже, чем обычно.
Они положили между собой Арона, накрылись старым одеялом и Тильдиным платком, и Арон быстро заснул. Саадар тоже дышал ровно и глубоко и лежал как камень, но чутье подсказывало Тильде, что он не спит. От этой мысли бросило в жар. А потом она неожиданно для себя тихо рассмеялась.
Саадар чуть шевельнулся, поднял голову.
– Я впервые в постели с мужчиной. – Нелепость положения веселила ее все больше. И ответила шепотом – чтобы не разбудить сына – на невысказанный вопрос: – С Гарольдом мы никогда не спали в одной кровати. Он делал свое дело… и уходил. Или я убегала.
 
Саадар издал какой-то странный, похожий на злобное рычание, звук.
Но Тильда уже стала отогреваться и, обняв сына, уснула. А на грани сознания скользнула мысль… нет, воспоминание: как она ребенком пряталась в постели родителей, чтобы напугать их из темноты, а потом засыпала в кольце матушкиных рук, и никто ее не прогонял. И там же, на границе яви и сна, ей почудилось, что кто-то обнял ее, но она уже нырнула в светлое и теплое море и поплыла, распугивая стайки серебристых рыбок между величественными руинами какого-то древнего города.
* * *
Сон был темным и мутным, липким, как рыжая осенняя грязь. Саадар бежал, но не мог догнать кого-то очень важного, очень нужного, не мог ухватить край одежды, который все не давался в руки. Он увязал в сером песке, зыбучем песке пустыни Каш Имхар, а впереди мелькала чья-то темная высокая фигура, но песок уже забивал рот и уши, залеплял глаза…
– Остановись! Подожди! – срывал он голос.
Край синей одежды ускользал.
– Вернись!
Все крутилось и смазывалось, и так страшно было не успеть, не догнать!
Человек, скользивший впереди, вдруг остановился, медленно обернулся…
Безликий. Фигура и платье женские, но вместо лица – черный провал, воронка, живая, шевелящаяся тьма.
Саадар рванулся вперед – и сел, ошалело глядя в пространство. Опять эти поганые сны! Он хватал ртом спертый и душный воздух, который вонял свечным салом, грязной соломой, кошками, мочой и потом – хуже, чем в казарме.
Сердце колотилось так, будто он многие мили бежал с тяжеленной поклажей и без отдыха. Едкий пот заливал глаза, затылок неприятно взмок.
Густую темноту вокруг уже развела мутноватая водица утра – из щелей между ставнями сочился по капле слабенький свет.
Все вокруг еще спали – кто на лавках, кто вповалку прямо на полу. Кто-то чихал, кто-то кашлял и ворочался во сне, кто-то с надрывом храпел. Саадар спохватился: не умыкнули пожитки? Он, конечно, на мешок лег для верности, но воровское племя знал хорошо. Мешок за ночь никому не приглянулся, и Саадар немного успокоился.
Тильда спала рядом. У него аж сердце защемило от того, как она съежилась во сне, подтянув колени к подбородку, одной рукой обнимая сына. Будить ее, тревожить сон не хотелось.
Саадар смотрел на руки Тильды, на потрепанную одежду, на драный соломенный тюфяк… Она ведь и слова ни разу не сказала, ни разу не пожаловалась. Только Саадар понимал, что привыкла-то она к другому, к тому, чего он и не знал никогда – или забыл уже в бродячей неустроенной жизни: к чистой одежде, горячей еде, мягкой постели, огню очага по вечерам, купальням. К дому, где все разумно и ладно.
Так хотелось обнять ее… прижать к себе. Крепко-крепко. Чтобы ей наконец-то стало тепло и спокойно, чтобы была у нее надежда, но… Что, кроме собственного тепла, сможет дать ей он?
Не удержался, дотронулся до щеки. И руку тут же отнял, будто ударило – испугался. Проснется ведь. А он стоит над ней – страшный. Отвернулся. И тут же спохватился – что это он, раскис совсем? Время ждать никого не будет, и монеты в мешке не заведутся сами по себе.
Он укрыл Тильду и Арона своим одеялом и вышел в стылый утренний сумрак.
Сегодня будет длинный и очень тяжелый день.
Солнце вставало где-то далеко за городом, и уже поднялись мелкие лавочники, разносчики, торговцы всякой ерундой.
Из подворотни выбрела высокая тень. Саадар пригляделся: женщина. Вышла на свет – и оживилась, зазывно улыбнулась, зябко поводя оголенным плечом, с которого спала яркая накидка, качнула бедрами умело и соблазнительно…
Раньше он бы сказал: «Пойдем», – и она покорно пошла бы следом. Простодушно доверилась. Или же он взял бы ее силой – и такое раньше бывало. Как поется в песне, «всегда любили девушки военных»…
Раньше бы он развлекся с этой рыжей – отчего ж нет?.. Она молодая, с лица, правда, рябовата, но все зубы целы, грудь высокая…