Время созидать
Но на столе перед ним лежал до блеска начищенный пистолет, и Саадар увидел шпагу, пристроенную так, чтобы удобнее было проткнуть глотку кому-нибудь, кто обманется расслабленной позой.
– Работу я ищу, да слыхал, в этом месте дела делаются, так и решил прийти, счастья попытать.
Мужчина выпустил сразу три дымных кольца, улыбнулся широко:
– А ты мужик простой, сразу в лоб все выдаешь, не боишься.
– А чего мне бояться-то?
Незнакомец наклонил голову, и Саадар увидел в его ухе три серьги. Экий хлыщ, серьги, волосы завитые, кольца. Лицо гладкое такое, безбородое, усищи. Взгляд насмешливый, испытывающий – ну-ка, что еще скажешь, дурень деревенский?
– Значит, работу ищешь? Знаешь, какова работенка?
– Слышал. – Саадар смотрел прямо в темные, смеющиеся глаза.
– И что же говорят?
– Говорят, хочешь надрать зад одному паршивцу с прихлебалами.
«Червяк» рассмеялся. Саадар уже пожалел, что вообще в этот «Фонарь» разнесчастный сунулся – ясно же, что тут не найдешь честной работы, а языки чего не натреплют! Либо караваны с рабами прикрывать придется, либо просто-напросто убивать кого прикажут. Дело, в общем, тоже не самое страшное, если заплатят.
– Коли ошибся, извиняй. – Саадар наклонил голову. Такому не выкажешь уважения – оглянуться не успеешь, как продырявят.
– Да подожди ты. – По глазам ударил блик от золотого перстня с черным камнем – «червяк» махнул рукой. – Вижу, ты служивый, где служил-то?
– В Республике. В Рутене. Коль грамота нужна, так у меня есть.
Саадар достал бумаги, еще в Даррее отданные ему Тильдой. По краям они истрепались до неаккуратной бахромы, но чернила и печати в Республике всегда были крепкими.
– Хорошая грамота. – Мужчина вернул Саадару бумаги. – С такими игрушками знаком? – указал на пистолет.
– И не с такими знаком.
– Мне люди нужны умелые. В городское охранение. Очищать от скверны этот лучший в мире город. Платят, правда, немного.
– По тебе не видно, – усмехнулся Саадар.
«Червяк» наконец сменил позу – удобно устроился за столом, сложил «замком» руки перед собой. Зыркнул куда-то в сторону, потом улыбнулся еще шире, показывая серебряный зуб.
– Коли мозги есть, не пропадешь. На новую шляпу и девчонок в Розовом тупике хватит. Приходи завтра на нир-Горона, семнадцатый дом, там тебе скажут, что делать. Понравишься моему патрону – считай, непыльная работенка в кармане.
– Вот так легко? – подивился Саадар.
– А чего усложнять? – Мужчина поднял бровь. – Давай, топай, приходи завтра, посмотрим на тебя в деле, а то что же – решил небось, что я прямо тут, в этой расчудесной харчевне, с тобой буду драться? Боюсь, добрая хозяйка не оценит.
Саадар пожал плечами.
– Как звать-то тебя?
– Ормом звать. Орм ри Моэм.
– Ну, бывай. – Саадар кивнул и вышел из «Фонаря» на людную улочку.
Лишний раз надеяться на удачу он себе не позволял – слишком уж легко спугнуть ее, эту удачу-лису. Оттого разговор с Ормом будто засунул в самый низ сундука – чтобы не трепался на виду, не манил обещаниями, которые слишком уж часто не выполняются.
10
– Ты слишком крупно растираешь краску, – заявил Лука, ученик мастера Ларса, заглядывая Тильде через плечо, – и неправильно держишь пестик.
Он сопел над ухом, туго набитый довольством и мясной похлебкой. Смотрел немигающе выпученными рыбьими глазами, растягивал по-адрийски слова и был похож на Дорана Айхавена как сын родной – тот же близорукий прищур, те же пухлые губы, рыхлое бледное тело и обманчиво вялый вид сомнамбулы.
От него несло пивом, луком, потом и какой-то кислой, застарелой обидой.
Тильда, стараясь дышать пореже, отложила в сторону чугунный пестик, обернулась:
– Покажи, как правильно, – протянула ему ступу с ярко-красным порошком из киновари. Лука этого не ожидал – стушевался, на миг отвел взгляд. Ступу брать не стал, презрительно фыркнул:
– Нужно мельче! И давай побыстрее, мы тут работаем! Мне нужен красный!
Тильда молча пожала плечами – зачем ссориться? – развела в пиале краску в нужной пропорции, хорошенько перемешала ножиком, отдала пиалу Луке.
– Осторожнее с этим цветом.
– Да что ты понимаешь!.. – донеслось уже с другой стороны зала, оттуда, где стояли у стены леса.
Алише Мариди не положено было понимать ничего, но Тильда Элберт видела, что, если Лука переберет с краской – лицо девушки, которое он так старательно выписывал, станет не нежно-персиковым, а свекольным, когда высохнет. Слова жгли язык – пришлось спрятать их за кашлем. Она толкла жженую кость сильными, но осторожными движениями, но то и дело поглядывала на Луку.
– Надо подраться, – решительно сказал он вдруг, невпопад, соглашаясь с какими-то своими мыслями.
Тильда не спросила с кем, но Лука ответил – сам себе, не интересуясь, хочется ли Тильде слушать его.
– Тако ри Вайти знаешь? Нет? Из Каменного тупика, он пишет дамочек так, что каждая остается довольной, ну, понимаешь, о чем я… – Лука описал в воздухе полукруг черенком кисти, потом второй. – С собачками, кошками, хорьками, во всяких чудны́х одеждах понеобычнее. Так вот: он сказал мне… Точнее, он отправил мне скверные стихи… Что-то вроде «земля полна талантами, а вы полны землей»…
Тильда едва сдержала смешок, представив, как близорукий Лука орудует шпагой.
Парень же, воодушевившись, продолжал:
– Так что тут дело чести, и мне надо с ним подраться!
– Ты шпагу-то держать умеешь? – не удержалась, спросила.
– Найду того, кто умеет, – буркнул Лука.
– Лучше стреляйся – это неблагородно, зато может повезти, а для такого дела в лавке на нир-Архена дают напрокат пистолеты… – Тильда вспомнила рассказы Саадара.
Лука вперился в нее.
– Издеваешься?.. Смешно? Да ты… А, да что ты понимаешь, – повторил он, махнул рукой.
– Понимаю, что стишата твоего Тако не стоят и тухлого рыбьего хвоста, а он тебя дразнит и хочет, чтобы ты с ним подрался.
– Он посредственность! Сам никакого таланта не имеет! Как он может?..
Тильда вздохнула – с юности ее мало увлекали споры художников меж собой, тем более на темы отвлеченные и не связанные с самим ремеслом.
– Скучный, унылый, о том, как человек устроен, представления не имеет, лепит как видит, безо всякой мысли… Еще и камерой-обскурой пользуется, – продолжал Лука.
– И его картины раскупают как пирожки, так? – предположила Тильда.
Лука нахохлился, проворчал что-то под нос.
– Это потому, что его заказчики совсем не имеют понятия о красоте! Это те люди, которые готовы ночной горшок из золота отлить и любоваться.
Тильда только хмыкнула на это: слышано, и не раз. В таких разговорах много обиды и совсем нет никакого толка – их заводят, чтобы почесать языки и самолюбие. Но Лука, явно не желающий разговор прекращать, продолжал:
– Я всегда знал, что у разбогатевших купцов дурной вкус – им бы золота побольше налепить!..
Тильда пожала плечами:
– Не знаю, какие у купцов вкусы, но, если мастер Диего увидит, что у эбий с лицами – тебе придется переделывать.
Увлеченный взращиванием своей ненависти, Лука не заметил ошибки и теперь уставился на стену непонимающе. Осознание приходило к нему медленно: ведь он так старался с этими лицами – правильными идеально… Засыхающая краска медленно приобретала все более густой красноватый оттенок.
Он обернулся – моргал, хватал воздух ртом, силясь сказать что-то.
– Ты… Ты… почему ничего!..
Всю дневную работу Луке пришлось скалывать – чему Диего, разумеется, был не рад. Лука же с того дня носил какой-то камень внутри – обиделся. Был молчалив до крайности и до крайности же раздражителен. Тильда пожимала плечами: ей было не до пустой болтовни и чужих обид.
Они работали с рассвета и до того часа, когда колокола храма Веспы на соседней улице отбивали шесть, а солнце уходило за гору. Каждый раз необходимо было точно рассчитать участок, который они запишут за день. Тильда растирала краски, носила воду, чтобы смешивать с ними охру, терракоту или индиго. Работа не была сложной, но требовала сосредоточения и сноровки: промедление не допускалось. Когда же пигменты заканчивались, она ходила в лавку за заказанными мастером Ларсом – как в юности делала то же самое для Урсулы.